Чтение онлайн

Красота — свидетельство того, что форма наилучше служит своему назначению. Какой же идее предназначен выпукло-вогнутый женский абрис?

«Какой идее…» Твоим далеким потомкам в меру их понимания я берусь ответить, но не тебе, Адам. «Какой идее!..» Той самой, что вывела на сцену антропоса — распрямленного вверх. В самом деле, не эта ли идея венчает совершенство земных тварей? Гитарность, широкий таз понадобились детородному полу поздних позвоночных млекопитающих из отряда приматов — будущих властителей мира, чтобы рожать невзирая на возникшие тяжкие трудности. Распрямив себя и высвободив для великих дел свои руки — лезвия разума, — аптропос тем самым искривил путь, по которому движется в теле матери рождаемый ребенок. Широкий таз был платой вида за прямое хождение и большую голову и служит вечным напоминанием о родовых муках. Как искусное решение сложили задачи уширенный таз стал источником красоты, и «Махабхарата» расскажет нам о «дивнобедрых женах…».

Адам уже ровно дышал, но Змий не прерывал своей лекции:

— Прямая походка и большая голова сделали неустойчивым, несамостоятельным человеческого детеныша. Он не только живет паразитом в теле матери и за ее счет, но и после рождения поддерживает свое существование, забирая главнейшее питание у родительницы. Решая коренную задачу материнства и младенчества, направляя строительную энергию желез на нужды накопления питательного материала, пришлось изысканными округлениями оформить и верхнюю часть женского торса.

Прекрасное творится в муках и борьбе. Совершенство округленных форм дается в процессе соревнования двух антагонистических интересов. В женской конституции это два типа желез. Один (щитовидная) стимулирует рост костей, а другой (яичники) подавляет этот рост. Соперничество разгорается и по поводу мышц. Яичники, преследуя интересы исключительно только женского пола, тормозят развитие мышечной ткани и строительную энергию тела направляют на другие цели. Эти междоусобицы внутри, доставляя женщине тяготы физических недомоганий и неосознанных тревог, делают ее мышцы небольшими, кости легкими и нежной конструкции, что в совокупности формирует грациозное целое…

Адам храпел. Ева же была вся внимание.

Змий!.. Мы сегодня знаем больше. Статика, динамика, нагрузки… «В отличие от Него Она должна носить ребенка и носить так, чтобы центр тяжести младенца совпадал с центром тяжести матери», — дополняет биологию физикой биофизик (Э. П. Шайтор, письмо в связи с публикацией журнального варианта этой нашей работы). Действительно, такое расположение наиболее комфортабельно, поскольку транспортируемый подвергается «минимальным механическим возмущениям». Другая задача встала перед Великим Конструктором, когда вместо мягкой эластичной подстилки живота, предоставленной зародышу четвероногих, опорой человеческому зародышу сделались тазовые кости. Их, пишет Шайтор, пришлось расширить по сравнению с мужскими и сюда же, к положению будущего младенца, снизить центр тяжести всего тела женщины.

Теоретическая механика позволяет далее предсказать, к чему должен прибегнуть Великий Конструктор, чтобы вариант низкого центра тяжести стал инженерно приемлем. «Нельзя, например, увеличить сечение ног — это приведет к увеличению момента инерции, что в свою очередь увеличит расход энергии на ходьбу…» Пришлось уменьшить по сравнению с мужчиной все размеры и сечения мышц и костей выше центра тяжести. И складу женской фигуры, кстати говоря, мы обязаны правилами вежливости. Оступаясь, подскальзываясь, Она труднее удерживает равновесие, чем Он. Мужчина благодаря «быстрому компенсирующему движению» изворачивается, а женщина не способна «развивать за короткое время большое усилие» и падает. Поэтому вам надлежит, спускаясь по лестнице, быть чуть впереди дамы, а поднимаясь — чуть сзади, на неровной скользкой дороге взять ее под руку, выходя из троллейбуса или такси, подстраховать.

При столь внимательном рассмотрении вопроса всплывает, однако, то обстоятельство, что устойчивость тел повышается с понижением центра тяжести. Но не по всякому же поводу спорить?

Потенциал и заряд — мужчина и женщина… Вы насмешливо отстраняете приглашение оценить эту аналогию всерьез. А напрасно. Это потому, что вы не теоретик. Вам невозможно понять: достаточно уже то, что концепция внутренне непротиворечива. Так условлено. Таковы правила теоретизирования, игры увлекательной, не хуже преферанса и умственной не менее, чем тройной обмен жилплощади. О теоретике же сказано: он умеет понимать вещи проще, чем они есть. Сказано сердито. Так ведь и он с нами не церемонится, уподабливая потенциалу и заряду.

Мой друг-портретист заметит, бывало, отстранясь от картона: «Увлекся цветом — забыл про выражение».

Вот так увлечешься да вдруг и взглянешь со стороны, наново: «А ведь самое удивительное и странное не это. С какой стати вам, семьянину и так далее, придет на ум спрашивать: «Зачем два пола?» Ну, специалист, тот ради своей узко специальной истины прикидывается, что не знает, иначе чего же искать. Но Геодакян деловой муж и отец семейства… Неужели он не знает — зачем.

А чего допытываться! Он сам же первый, удивляясь себе, все без разбору расскажет.

…Отец Геодакяна уморительно вспоминал первую встречу с классным руководителем, как тот стыдил его за первоклассника-сына. «Совсем не шалит, понимаете ли, тихий такой». Родитель обещал, что ребенок исправится и очень скоро. Про себя же думал, каков плут: дома он одно, в школе — другое. А кавказское чадолюбие учителя не знало покоя: «Такая семья, такой известный адвокат-отец, такая родня, — писатели, заседатели, врачи, сестра-красавица — почему мальчик должен быть тихий?»

О, боже мой! Обещание сбылось без всякой отсрочки.

— Геодакян, — справлялся математик еще в дверях, — ты сегодня посидишь с нами немного, а?

— Посижу.

Но у него тотчас что-нибудь «нечаянно случалось», класс прыскал, и «лучшая математическая голова» присоединялась к нарушителям коротать урок на школьном дворе. А выдастся задачка, шлют для интереса за штрафником: взмыленный, вырванный из сражения, он слушает условие, решает у доски и смотрит: «Ну, я пойду, что ли…» Соображал бегло. А надо было еще и заучивать. Ему же никакое старание не давалось. В общем, не выгнали из школы до четвертого класса ради отца. Но пришлось браться за ум, стал вполне сносным учеником. Только поведение так и не исправил, хромал по поведению, сам признается, совсем, можно сказать, до недавнего времени.

С седьмого класса родственники, чтоб поддержать семью, при больной матери, Вигену как старшему велели поступить работать. Пристроили к наркому легкой промышленности на должность «докладчика», вроде вечернего секретаря, с окладом в сто рублей, работа от семи до десяти вечера без отрыва от учебы. Секретаря наркома на службу и со службы провожала дворовая ребятня, он рассказывал по дороге «Трех мушкетеров», читанных по-русски под давлением матери, окончившей в Москве женские курсы, а также под обещание взять в дом собаку.

Уволился вечерник через полтора года. До того он нечаянно опрокинул даме в юбку графин воды, пробираясь меж рядов многолюдного заседания. Наркомат в один голос замаливал неловкость «докладчика», и хотя нарком знал, что все дело, было в даме, особе демагогической и вздорной, и что негодник просто совершил самосуд, к маленькой радости сослуживцев, общественное мнение одержало верх, молодцу выхлопотали даже премию — пару ботинок. Вскоре, однако, мститель получил урок: уже не нарочно, а всерьез споткнулся, да сильно. Ногу взяли в гипс, и сколько-то месяцев домашние, соседи, школа вкушали спокойную жизнь…