Чтение онлайн

– Ты приходи к нам.

– Куда это?

– На батарею.

– Чайку попьем?

– Посидим покурим...

– Посидим покурим, - смеется она.

Какой я бравый был, когда вошел. Какой бравый! Даже пламя лампы заходило ходуном. А теперь оно не шелохнется.

– Хочешь, чайком напою?

– Я чай не пью, - говорю я. И усмехаюсь.

– А, понимаю, - говорит Нина, - ты к спирту привык.

– Привык не привык, а предпочитаю. Чаем будем на гражданке баловаться.

Она смотрит на меня прямо, не мигая, и смеется:

– Чудак ты. У нас разведчики - такие ребята, а от чая не отказываются... Ну и чудак ты. А я приду к вам, на батарею. Ладно? Посидим покурим... а?

– Да?

– Да... А у тебя глаза хорошие.

У меня белые крылья вырастают за спиной. Белые-белые. И от них светло, как от ракеты над передовой... Бред.

– И все-то ты врешь насчет спирта.

Это она говорит издалека. Я ее не вижу. Только два больших глаза. Круглых. Серых. Насмешливых.

Выходят какие-то люди. Топают сапогами. Говорят разные слова. А я слышу:

– "Дон", "Дон"... у тебя глаза хорошие... перехожу на прием, прием.

– От лейтенанта Буракова?
– спрашивают меня.

– Так точно.

– На-ка вот.

Я беру бумагу. Кладу ее в карман. Иду к Нине:

– Так ты придешь?

– Куда?.. А, на батарею? Посидим покурим? Да?

– Приходи.

– А я не курю ведь, - смеется она.
– Так посидим, да?

– Что, Ниночка, красивых солдатиков завлекаешь?
– слышу я за спиной.

– Вот ведь все спокойно, тихо, а мне муторно как-то. Предчувствие у меня, - говорит Шонгин, - и тишина мне не в радость. Ну не радует она меня.

Маленький, худенький Гургенидзе стоит перед лейтенантом Бураковым. На кончике носа у него капля. Он размахивает руками:

– Отпускай меня домой четире дня. Кварели - мой дом. Принесу разний пурмарили, еда. Вино, хачапури, лобио. Этот каша уже нэлзя.

Лейтенант смеется:

– А кто воевать будет?

– Я буду, - клянется Гургенидзе.- Кто будет? Я буду. Пока здэсь война нэту.

– А как же ты добираться будешь?

– Что?

– Как поедешь?

Гургенидзе смотрит на лейтенанта с сожалением.

– Давай отпуск. Сдэляем.

Комбат смотрит на нас:

– Ну как, отпустим?

– Да, видите, какое дело, товарищ лейтенант, - говорит Шонгин, отпустить бы можно, а вдруг начнется? Как же без такого связиста?

– Вот так, - говорит комбат, - не можем мы без тебя.

– Зачем нэ можем?
– волнуется Гургенидзе.
– Можем. Четире дня войны нэту.

– А ты, Гургенидзе, сходи к немцам, спроси, когда начнут. Может, и можно поехать, - предлагает Сашка Золотарев.

Все смеются. Не выдержали. Гургенидзе пытается понять, что произошло. Потом машет рукой.

– Ээээ!
– И сам смеется.

И капелька, не удержавшись на кончике носа, летит на землю.

И комбат говорит, посерьезнев:

– Отдыхайте. Все. Вечером будем работать.

И уходит.

Вечером опять ничего. Я просил ее заходить на батарею. Для чего она придет? Для чего? Что ей здесь делать? Как в парк пригласил: "Приходите, погуляем". Если бы она видела мои руки, покрытые шрамами и мозолями, руки мои в заусенцах, руки мои, которые отмыть невозможно, так въелась в кожу копоть... Я скажу ей: "Послушай, давай без фокусов. Ты ведь видишь все, ты ведь понимаешь. Ну давай просто: ты и я. Чтоб я знал, что ты ко мне идешь. Пусть все видят. Ну давай, а? Послушай, мы ведь с тобой одногодки. Ведь это же ерунда, что мужчина обязательно должен быть старше. Я ведь тебя давно знаю, давно-давно. Ну, пожалуйста, не делай вид, что тебе все равно. Я знаю, что ты это от смущения посмеиваешься надо мной". И когда я буду это говорить, выйдет белая луна, и снег заискрится, и никого кругом не будет, и обмотки мои будут не видны.

– Ты чего не отдыхаешь?
– спрашивает Коля Гринченко.

Ну что мне сказать?

– А я вчера с Ниночкой договорился. Сегодня придет.

– Врешь ты все, Коля, - облегченно говорю я.
– Как же ты врешь!

– Поглядишь, - говорит он.
– Лови момент.

Коля стоит передо мной. От него пахнет одеколоном. Побрился. Побрился? Неужели придет? Ну да, конечно, она же смеялась, а я...

Вот над немецкими траншеями взвивается ракета белая-белая. Где-то одиноко и грустно стучит и смолкает пулемет.

Коля Гринченко покуривает в кулак. Улыбается.

– Да, а Ниночка сейчас придет. Побеседуем.

– Она ведь замужем, - говорю я, - ничего у тебя не выйдет.

Он улыбается. И покуривает. Потом отходит в сторону. И молчит. Раз молчит, значит, правда. Значит, она придет. Дурак я, дурак. Просил, унижался. А ведь надо так, как Гринченко говорил. Да, надо так. Обнять, прижать, чтобы косточки хрустнули, чтобы слова не могла вымолвить, чтобы почувствовала: вот мужчина! Это им нравится. Это. А разговоры... кому они нужны? Ах ты, Нина сероглазая! Я теперь знаю, что тебе сказать...

За блиндажом урчит "виллис". И слышится женский смех. И я вижу, как Коля бросается туда. Приехала! И я слышу голос ее:

– Здравствуй, здравствуй. А улыбочка-то, улыбочка! Невозможно устоять. А я вот в гости к вам. На минуточку. Упросила майора, чтоб с собой взял. Вот вы как живете! Смотри пожалуйста, и немцы рядом! Чего ж ты, Коля, молчишь? Как будто и войны нет - такой ты щеголь, Коля. И бриться успеваешь. А у вас тут мальчик есть, черноглазенький такой, он-то где?

– Какой еще черноглазенький?
– спрашивает Гринченко.

– Ну такой, черноглазенький.

Я слышу ее тихий смех. Она хорошо смеется. Подойти? А почему я должен подойти? А почему это обязательно про меня? Вот и Гургенидзе - черноглазый. И комбат - черноглазый...

Темный тонкий ее силуэт выплывает из-за блиндажа. Словно темная луна. Остановилась и слегка покачивается:

– Вот ты где, воин... Посидим покурим, а?

Она подходит, подходит, подходит...

– Интересно как!
– говорит она.
– Вот на войне у меня свидание. Ты что же молчишь? А-а-а, ты наверно, спирту напился, да?

– Ничего я не пил.

– Ну, расскажи что-нибудь...

– Пойдем туда, за минные ящики, посидим.

– О, какой ты! Сразу - в уголок.

– При чем тут это?

– При том, что каждому этого хочется. А на передовой тем более. Что завтра будет?

– Ты мне нравишься, Нина.

– Я знаю.

– Знаешь? Задаешься просто.

– Что ты, что ты, мальчик. Мне Коля Гринченко ваш рассказал, как ты во сне со мной разговариваешь.

– Врет он все!

Из-за блиндажа закричали: