Чтение онлайн

Подходит Гаврилов и говорит тихонько:

– Ребята, впереди машины с крупой какой-то... И водители спят...

– Ну и что?
– спрашивает Шонгин.

– А ничего, - говорит Гаврилов, - я к тому, что спят водители.

– А неплохо бы нам по котелку крупы отсыпать, - говорит Сашка Золотарев.

И он уходит в темноту, туда, к машинам, где спят водители. И все глядят ему вслед. И все молчат.

Если это пшено, можно сварить кулеш. Если гречка - ее хорошо с молоком. Если перловка - с луком. Вытерплю я до утра или нет? Все промокло на мне. Все. Вдруг я заболею воспалением легких?

Из дому писем нет. Где же ты, почта полевая?

Я заряжаю автоматные диски. Заряжаю и молчу.

– О чем грустишь, ежик?
– спрашивает старшина.

А мне трудно ему ответить. Что я отвечу?

– Это я так, - говорю я, - дом вспомнил...

Тебе-то хорошо, старшина. Ты яичницу ешь. А мы гороховый концентрат всухомятку жрем. Тебе-то хорошо, старшина. А мы которые сутки толком выспаться не можем...

– Наши к Ростову подошли, - говорит старшина.

...У тебя вон какая физиономия жизнерадостная. А нас всё меньше и меньше. И этот песочек моздокский скрипит на зубах у меня и скрипит на душе. Дал бы ты мне, старшина, сапоги, что ли. Потрескалась картонная подметка на моих американских ботинках. Я ведь ноги в костер сую, когда холодно. А ботинки красивые, красные. А что от них осталось?

– Ты бы, ежик, ботинки тавотом смазал, - говорит старшина, - смотри, они у тебя совсем никудышные.

...А какие ботинки носил я перед тем, как в армию ушел? Не помню. Или у меня были модные туфли шоколадного цвета и белый рант, как полоска прибоя? Или я об этом только мечтал? Наверное, носил я черные ботинки "скороходовские". А зимой калоши надевал. Да, да, калоши. На последнем комсомольском собрании я их в школе забыл. Забыл. Пришел домой без калош. А уж война была, и никто не заметил моей пропажи. Так и ушел я. А были у меня новые калоши. Глянцевые. А теперь не знаю, будут ли у меня такие?

А когда было последнее комсомольское собрание, Женя сидела в углу. Она ничего не говорила, пока мы брали слово один за другим и клялись погибнуть за Родину. Потом она сказала:

– Мне жаль вас, мальчики. Вы думаете, это так просто - воевать? Войне нужны молчаливые, хмурые солдаты. Воины. Не надо шуметь. Мне жаль вас. И ты...
– она кивнула на меня, - ты ведь ничего не умеешь еще, кроме чтения книжек. А там - смерть, смерть... И она очень любит вот таких молоденьких, как вы.

– А ты?
– крикнул кто-то.

– Я тоже пойду. Только я не буду кричать и распинаться. Зачем? Я просто пойду.

– А мы тоже пойдем. Что ты нам нотации читаешь?

– Нужно быть внутренне готовым...

– Заткнись, Женька...

– Иначе никакой пользы от вас не будет.

– Заткнись!..

– Хватит, - сказал комсорг, - что это мы, как семиклассники, расшумелись?

А когда я в воротах тебя поцеловал, да так, что ты охнула и сама меня обняла, это что же? Это, значит, я, кроме книжек, ничего не умею?

– Завтра поедем минометы получать, - говорит старшина, - еще ночь понежишься, ежик.

– Какие минометы?
– спрашиваю я.

– А ты не спи. Завтра пополнение придет. Будешь обучать сосунков?

– А разве я смогу?

– Что ж, тебе три года воевать, чтобы школярам наше дело объяснить?

Наше дело? Мое дело? Это о минометах? Я буду обучать?

– Буду, - говорю я.

...Школяры. Я ведь тоже был школяром. А теперь я не школяр, значит? А на том собрании я был школяром. И когда все зашумели, и я зашумел. Женя сказала:

– Вы шумите, как школяры. А ведь там этого нельзя. Там нужна суровость.

И она посмотрела на меня. Я тоже посмотрел на нее. Кто-то сказал, что, если девушка любит, она не выдерживает взгляда - краснеет и опускает глаза. Значит, она меня не любила. Не любила.

– Пошли всем классом!
– крикнул кто-то.

– Пошли!
– крикнули мне.

– Заткнись, - сказали мне, - заткнись, трепло...

Потом вошел директор школы, и комсорг сказал:

– Ладно, продолжим повестку дня.

А на повестке стоял один вопрос: учеба комсомольцев.

– Когда с дисками кончишь, зайдешь в каптерку, - говорит старшина и уходит.

...А после собрания мы шли по набережной все вместе. И Женя шла с нами и только не смотрела на меня. Было темно. Настороженно.

– А десятого нам не видать, ребята, - сказал кто-то. И тотчас завыла сирена. А я очутился с Женей.

– Значит, мы - школяры?
– спросил я.

– Конечно, - сказала она миролюбиво.

– Значит, из нас воины не получатся?

– Конечно.

– Чтобы быть воином, нужно быть широкоплечим, да?

– Да, - засмеялась она.

– И равнодушным, да?

– Нет, - сказала она, - этого я не говорила.

– Пойдем туда, - я указал в темный переулок.

Мы шли по переулку. Было еще темнее. Еще настороженнее. И вдруг распахнулось окно. С треском. На третьем этаже. И оттуда посыпался смех. А потом поплыла музыка. Патефон играл старое довоенное танго.

– Как будто ничего и не случилось, да?

– Да, - сказал я.

Окно захлопнулось. Музыка стихла. И снова завыла сирена.

...Я зарядил все диски и иду в каптерку. Это не каптерка, а обыкновенная изба, где старшина остановился.

Старшина греет руки у печки. Наш комбат сидит за столом. Пишет. А комвзвода Карпов, розовощекий такой, бреется у окна. И сквозь белую мыльную пену видно, какие розовые у него щеки.

А перед комбатом стоит руки по швам Сашка Золотарев.

– Значит, воровал чужое пшено?
– спрашивает комбат.

– Воровал, - вздыхает Сашка.

– Чужую кашу съел! Когда воровал, думал, что другой голодным останется?.. Думал?..

– Думал, товарищ лейтенант.

– И что же?

– Хотел сам наесться...

– А ты знаешь, что за это?..

– Знаю, а как же...
– тихо говорит Сашка.

– Он всем раздал, - говорю я с порога.

Комбат смотрит на меня пронзительно. Ударит? Хоть бы ударил.

– Жулье, а не батарея!
– говорит он.

– Разболтались,- говорит Карпов.- Это у них Гринченко - образец... Все про любовь да про жратву разговоры...