Чтение онлайн

— Товарищ Фархадов, вы давали задание этой женщине заняться хлопком?

— Да.

— У нее есть плуг?

— Нет.

— Может быть, у нее есть трактор?

— Нет.

— Как же ей выполнить ваше задание?

— Так, как это делали ее крестьяне раньше, — ответил раздраженно Юнис, — лопатой и кетменем!

— А чем поливать посевы?

— А хоть собственными слезами!

— Если вас так душит злоба по отношению к этой женщине, почему же собираетесь жениться на ее дочери?

Бике-ханум взглянула на меня с укоризной, даже с испугом. Чтобы успокоить ее, я заверил, что никто больше не будет заставлять ее сеять хлопок. Но она решила высказаться начистоту:

— Я вас прошу велеть Юнису Фархадову, чтобы он оставил нас в покое.

— По-моему, он слышит ваши слова. Наверно, этого достаточно?

— Пусть он позабудет о моей дочери!

— Извините, Бике-ханум, но я не властен над его чувствами. Он вправе любить того, кого сам выбрал. Я против насильственных мер по отношению к влюбленным.

— Не вам говорить о насильственных мерах! Я не хочу, чтобы этот человек женился на моей дочери. Это противоречит моим желаниям.

— А может быть, вы не хотите, чтобы ваша дочь выходила замуж за бывшего батрака?

— И это тоже!

— Я вспоминаю, что и раньше для вас это играло немаловажную роль. Гедек был тоже батраком!..

И тут Бике-ханум вспомнила:

— Будаг, сынок… Слава аллаху, ты жив!..

Почувствовав перемену в настроении Бике-ханум, Фархадов перешел в наступление.

— Товарищ Деде-киши оглы! — взмолился он. — Ведь и девушка любит меня, искренне любит. Неужели я должен, как в старые времена, собирать джигитов и похищать ту, которую люблю всей душой?

— Если и девушка любит тебя, попробуйте уговорить мать по-хорошему. Я думаю, она не будет упорствовать…

— Вы слышали, что он сказал? — обратился Фархадов к Бике-ханум.

— Я-то слышала, но и ты не забудь, что сказано мною тебе!

— Бике-ханум! Вы можете идти домой. И будьте спокойны: отныне никто вас беспокоить не будет, — заверил я ее.

Мы распрощались с ней.

— Скажи, пожалуйста, — я вновь обратился к Фархадову, — кто дал указание перепахать посевы зерновых в Марзили?

— Председатель райисполкома Салим Чеперли.

— Ты докладывал об этом на бюро райкома?

— Нет.

— Это же беззаконие и самоуправство! — вскипел я.

Фархадов молчал.

Вернувшись домой, я увидел, что маленький Ильгар, раскрыв мою книгу, тычет пальчиком в фотографию и лепечет: «Па-па, па-па».

Сделав вид, что не видит меня, Кеклик говорила сыну:

— Да, это твой папа, жаль только, что ни голоса его не слышишь, ни лица не видишь!

— Ты права, Кеклик. У меня короткий язык перед тобой и мальчиком, но только в том не моя вина.

— А чья же?

— Обстоятельства против нас. Положение серьезное: в селах много работы, классовый враг поднимает голову. А я на такой должности, что любое дело касается меня…

— Я уже много раз слышала о тяжелом положении, — перебила меня Кеклик. — И оно никогда не кончится! Я уже больше не могу. Отправь меня к родителям!

— Ты раз и навсегда выбрось мысль о возвращении. Ведь не все же время будет так. Деревня заживет спокойной жизнью, колхозы окрепнут и станут богатыми, а мы с тобой будем с утра и до вечера сидеть рядышком!..

— Я уже много об этом слышала!

— Не веришь?

Кеклик покачала головой:

— Нет! Постель мягка, а спать жестко! Тебе надо было жениться позже, Будаг!

— Как у тебя язык поворачивается говорить такое?

— Удивительно, что он вообще поворачивается, скоро я стану немой, — ведь не с кем словом перемолвиться!

— А сын? Неужели ты забыла, что нас соединяет?

— Если так пойдет, то и любовь угаснет, Будаг!

— Ну, о чем ты говоришь?!

— Хотелось бы мне знать: неужели все члены партии готовы променять любовь близких на любовь к Советской власти?

— Я не узнаю тебя, Кеклик! Советскую власть любят, как тебе известно, не только партийцы, но все преданные ей люди: и беспартийные, и крестьяне, и ты сама!

«Мало мне работы на службе, — подумал я. — Вместо того чтобы отдохнуть, я вынужден заниматься пропагандой в собственном доме!..» Но меня выручил телефонный звонок. Я тотчас снял трубку, а Кеклик язвительно заметила:

— Готовься, тебя посылают по важному делу в деревню.

Звонил Сулейманов. Он готовился в дорогу и попросил ненадолго зайти к нему.

Встретил он меня в совершенно пустой квартире. В открытую дверь соседней комнаты видно, что вещи упакованы, на скрученные узлы с постелью грудой навалена кухонная посуда и какие-то свертки.

— Вот, получил назначение в Баку, в центральный аппарат.

— Поздравляю!

— Не знаю, радоваться мне или огорчаться. Но приказ есть приказ! — И, помолчав, вдруг добавил: — Если тебя поставят на мое место, как ты?

— Нет, не смогу, характер у меня не тот!

— А ты думаешь, что я родился чекистом? Начнешь, как я, работать, привыкнешь, научишься.

— Извини, но из меня чекиста не получится, так что сними этот пункт с повестки дня.

— Как знаешь… Я уезжаю, а тебе здесь работать. На этой должности ты бы мог многое сделать!

— Даже тебе не удалось освободиться от своего заместителя, а что говорить обо мне?

— Ты горячий, напористый, у тебя бы получалось.

— Что еще скажешь? Но разреши сначала я открою окно, очень у тебя накурено.

Я заметил, что Сулейманов охотно согласился открыть окно, но не придал этому значения. В комнату влился прохладный чистый воздух.

— И Мадата Кесеменского от вас забирают в Тифлис, в крайком партии, — сообщил он новость.

— А это ты от кого узнал?

— Инструктор крайкома сказал. А на место Мадата Кесеменского сюда переводят секретаря Лачинского райкома партии. Он, кажется, лезгин.

Я не стал поддерживать эту тему, а с сожалением заметил:

— Ты уезжаешь, секретарь тоже, Нури Джамильзаде ушел из райкома, кто следующий?