Чтение онлайн

Когда я переступал порог кухни, Имран тут же забирал у меня корзины, аккуратно разбирал мои покупки, пересчитывал сдачу, — цены на базаре были сравнительно постоянными, так что сделать необходимый подсчет истраченного не составляло труда. Подсчитает, и — новое мне поручение. Боялся, что разленюсь.

В тот памятный день я пошел на Крытый базар. Путь туда лежал мимо мечети Гехар-ага, но улица, на которой возвышалась мечеть, была перекрыта. Я остановился в недоумении среди других людей, тоже спешащих на базар.

Подметальщик объяснял, что сегодня из Баку должен приехать большой начальник, который будет в мечети держать речь перед карабахцами. К его приезду наводят в мечети порядок, украшают прилегающие улицы. Человек двадцать подметали двор мечети, выносили мусор, накопившийся, казалось, за десятилетия.

Я вспомнил выступление в Вюгарлы представителя мусаватского правительства, споры с ним отца. И как я ходил по домам вюгарлинцев с вопросником. Но я ни разу не слышал выступления настоящего представителя Советской власти из самого Баку. Вот бы пойти на это собрание! Может, он скажет что-нибудь о том, когда смогут батраки пойти учиться? К тому же мне очень хотелось побывать в самой почитаемой и красивой мечети Шуши.

Окольными путями пройдя на базар и купив все необходимое, я быстро вернулся домой. «Как же отпроситься?» — думал я. А Имран сразу заметил, что я взволнован и работа валится у меня из рук.

— Что опять с тобой случилось? Скверный сон приснился? Или снова вести дурные тебе сообщили?

Я знал, что на собрание Имран меня ни за что не отпустит, поэтому соврал:

— На базаре я встретил Мехмандар-бека, и он сказал: «Пусть братец Имран сегодня отпустит тебя к нам. Ты нужен Дарьякамаллы». — В доме Вели-бека ни одна просьба Дарьякамаллы не получала отказа, это я знал точно.

— Считается, что у меня есть помощник, — недовольно заворчал Имран. — А где он, помощник?.. Вертись тут целый день в этой жаре!.. — Он посмотрел на меня. — Что же ты стоишь? Раз зовут — иди!

Я кинулся бежать, прихватив с собой ломоть чурека и кусок сыра.

В мечеть еще не пускали, на площади толпились люди. Из близлежащих переулков и улиц подходили опоздавшие. Наконец мечеть открыли и толпа хлынула внутрь.

Я шел со всеми, стараясь протиснуться к месту, с которого было бы хорошо видно и слышно.

Просторная мечеть заполнилась до отказа. Люди стояли и в углублениях ниш, и у самой кафедры. Двери открыли настежь — во дворе толпились те, кто не смог попасть внутрь. Мечеть и двор заполнили почти исключительно мужчины, среди огромной толпы было только восемь или девять женщин. Но узнать, кто они — мусульманки или армянки, — было невозможно.

Я уселся на ковре перед самой кафедрой. Впереди меня в первом ряду сидели моллы, уважаемые люди города и представители новой власти. Знакомых лиц среди них не было.

Но человека, который оказался моим соседом, я знал. Это был местный водонос Мамедали. С утра и до позднего вечера он наполнял бурдюки то у одного, то у другого источника, разносил по домам воду, этим зарабатывая себе на пропитание. Родом водонос был с той стороны Аракса и более двадцати лет назад перебрался с семьей на этот берег. Продажей воды не разбогатеешь, но Мамедали благодарил аллаха денно и нощно за то, что он дает ему постоянный кусок хлеба. Иногда Мамедали заходил и в дом Вели-бека, был словоохотлив и набожен. Сидя рядом со мной, он тихонько поведал мне, что ему снился имам Гусейн, убитый в седьмом веке и похороненный в Кербеле. Имам Гусейн будто бы призывал водоноса к себе.

— Этой осенью, как только управлюсь с делами, присоединюсь к паломникам и направлюсь в священный город, — сказал он мне.

Я не стал спрашивать Мамедали, на какие деньги он собирается совершить это паломничество, а только прошептал, так как в мечети вдруг наступила тишина:

— Ты не знаешь, кто этот большой начальник, который приехал из Баку?

Водонос молча покачал головой.

Я разглядывал мечеть и сидевших в ней людей. Купол мечети был значительно выше, чем в вюгарлинской. По стенам развешаны тридцатилинейные керосиновые лампы. Скука вдруг напала на меня, я пожалел, что пришел сюда, но выйти из мечети невозможно, так тесно люди заполнили все свободное пространство.

Одни в нетерпении перебирали четки, другие пытались изменить положение, чтобы дать отдых уставшим коленям. Моллы, сидевшие передо мной, бормотали молитвы, покачиваясь в такт словам из стороны в сторону, и перед моими глазами ритмично качались белые кисти из шелковых нитей, прикрепленные к белой чалме в знак того, что их обладатель является ахундом — высшим духовным лицом.

Я вспомнил старого Абдулали из нашего Вюгарлы, который учил нас молитвам и чтению Корана. Когда он рассказывал о мученической гибели имамов, бил себя кулаком в грудь и искренне плакал, и мы плакали вместе с ним. Потом я почему-то вспомнил канатоходцев, которые выступали на деревенской площади рядом с мечетью. Счастливое было время в Вюгарлы!.. Я так размечтался, что не заметил, как на кафедру поднялся коренастый, плотный человек с чисто выбритым лицом. Люди инстинктивно поднялись со своих мест, некоторые зааплодировали. А он улыбался, его глаза как будто кого-то отыскивали в толпе: он переводил внимательный взгляд с одного лица на другое неторопливо, словно стараясь запомнить всех. Белая рубашка под черный европейским костюмом еще более подчеркивала бледность его одухотворенного лица.

Кто-то крикнул из задних рядов:

— Да здравствует Ленин!

Большинство присутствующих неистово аплодировало.

Мужчина, сидевший неподалеку от меня и до того читавший книгу, неожиданно зычным голосом пророкотал:

— Да здравствует товарищ Нариманов!..

И снова все рукоплескали гостю.

Прошло несколько минут, прежде чем люди успокоились и расселись по местам. Кто-то стоявший рядом с человеком, приехавшим из Баку, то поднимал руку, то звенел в колокольчик, но никто не обращал на него внимания.

Когда народ успокоился, человек этот все-таки сказал свое слово:

— Жителям Шуши выпало большое счастье принимать у себя такого уважаемого всеми человека, как Нариман Нариманов! Вождь Востока приехал в Карабах повидаться с нами, шушинцами!.. — И начал хлопать в ладоши, и снова мечеть взорвалась аплодисментами.

Потом начал говорить Нариман Нариманов. Его речь звучала негромко, неторопливо; сказав что-нибудь, с его точки зрения не совсем понятное слушателям, он повторял сказанное, но уже другими словами. Он так интересно говорил о том, что волновало меня, что в какой-то момент мне показалось, что мы с ним одни и что говорит он специально для меня. Меня поражало, откуда он догадался о том, что меня мучает и на что я сам не мог дать ответа?

Он говорил о том, что ханы и беки еще пользуются отсталостью и невежеством трудящихся, их слепым поклонением власти беков и молл, религиозными предрассудками. Но Советская власть давно заявила, что ни один человек не может присваивать себе труд другого человека, и если Советская власть сейчас пошла на то, чтобы разрешить предпринимателям открывать небольшие фабрики и заводы, то это временная мера, имеющая целью скорейшее восстановление промышленности, разрушенной войной и междоусобицей. Первейшая забота новой власти — интересы трудящихся!