Чтение онлайн

«Мать писала жене (узнал через несколько лет, когда уже все кончилось): „Не доводи до нужды мужа, — скрывай все, не расстраивай его“. И она, пока я считал в контроле, сносила все в ломбард, что возможно. И все — не хватало. Из острых минут помню следующее. Я отправился к Страхову, — но пока еще не дошел до конки, видел лошадей, которых извозчики старательно укутывали попонами и чем-то похожим на ковры. Вид т_о_л_с_т_о_й к_о_в_р_о_в_о_й ткани, явно т_е_п_л_о у_к_у_т_ы_в_а_в_ш_е_й лошадь, произвел на меня впечатление. Зима действительно была н_е_с_т_е_р_п_и_м_о студеная. Между тем каждое утро, отправляясь в контроль, я на углу Павловской прощался с женой: я — направо в контроль, она — налево в зеленную и мясную лавку. И з_р_и_т_е_л_ь_н_о было это: она — в меховой, но к_о_р_о_т_к_о_й, д_о к_о_л_е_н, кофте. И вот увидев этих „холено“ закутываемых лошадей, у меня пронеслось в мысли: „лошадь извозчик теплее укутывает, чем я свою В.“, такую нежную, никогда не жалующуюся, никогда не просящую. Это сравнение судьбы лошади и женщины и судьбы извозчика и „все-таки философа“ („О понимании“) переполнило меня в силу возможно-гневной… души таким гневом „на все“, „все равно — на что“, — что… Можно только многоточие. Все статьи тех лет и может быть и письма тех лет и были написаны под давлением единственно этого пробужденного гнева, — очень мало в сущности относимого к тем предметам, темам, лицам, о которых или против которых я писал. Я считаю все эти годы в л_и_т_е_р_а_т_у_р_н_о_м о_т_н_о_ш_е_н_и_и испорченными» [5] .

22 февраля 1895 г. родилась Татьяна — любимая дочь Розанова. И хотя Василий Васильевич был безмерно счастлив и считал рождение дочери благословением небес (вслед за Таней родилась Вера (26 июля 1896 г.), Варя (1 января 1898 г.), сын Вася (28 января 1899 г.) и дочь Надежда (9 октября 1900 г.), в сущности здесь были истоки трагедии Розанова и его семьи.

Как незаконнорожденная дочь Варвары Дмитриевны Татьяна не могла носить фамилию отца. В духовном завещании, составленном 1 марта 1899 г., Розанов писал: «Дочь Татьяна, родившаяся 22 февраля 1895 г., крещена при С.-Петербургской Введенской, что на Петербургской стороне, церкви. Восприемниками от купели были: действительный статский советник Николай Николаевич Страхов и жена чиновника особых поручений при министре земледелия и государственных имуществ Ольга Ивановна Романова. Как считающаяся незаконнорожденной полное имя, отчество и фамилия, усвояемая по имени крестного отца, есть Татьяна Николаевна Николаева».

Дочери Розанова Вера, Варя и сын Василий, также считавшиеся незаконнорожденными, получили фамилию и отчество от имени их крестного отца лейтенанта морской службы Александра Викторовича Шталя — Вера Александровна Александрова, Варвара Александровна Александрова, Василий Александрович Александров.

Временами Розанов чувствовал, что почва уходит из-под ног, перед ним разверзается бездна. Жена, дети, жизнь любимых, бесконечно дорогих людей — все существование семьи зависело, в сущности, от слепой случайности. Умри он сейчас, Варвара Дмитриевна не могла бы рассчитывать на получение пенсии. Что же могло ждать его малолетних детей? Никто не может помочь, обращения в консисторию бессмысленны — слушать не хотят. «Как мне сказал Рачинский: „И Государь ничего не может сделать“, — так меня и ударило обухом по лбу: „А, и Государь. И Он — ограничен. Боитесь помочь, говорят ему: ты не смеешь помочь. Вот как. Значит — высоко. Где? Кто? Церковь!“. Вот начало всего…». (Письмо митрополиту Антонию).

Трудные семейные обстоятельства совпали в эти годы с творческим кризисом Розанова. «В 1895—96 я определенно помню, что у меня не было тем. Музыка (в душе) есть, а пищи на зубы не было. Печь пламенеет, но ничего в ней не варится. Тут моя семейная история и вообще все отношение к „другу“ и сыграло роль. Пробуждение внимания у юдаизму, интерес к язычеству, критика христианства — все выросло из одной боли, все выросло из одной почки. Литературное и личное до такой степени слилось, что для меня не были „литературы“, а было „мое дело“, и даже литература вовсе исчезла вне „отношения к моему делу“. Личное перелилось в универсальное» [6] .

В 1899 г. Розанов уходит из контроля и становится сотрудником популярной газеты «Новое время». Начинается долголетняя, неутомимая борьба писателя за свою семью и за русскую семью тоже. Годами вел ее Василий Васильевич в печати, главным образом — на страницах «Нового времени», где помещал статьи об облегчении разводов, о признании прав незаконнорожденных детей, защищал отверженных обществом, обойденных, униженных и оскорбленных. И эта борьба получила незамедлительный отклик: возник разговор между писателем и читателями о браке и разводе. Сотни читателей и читательниц, горькая судьба которых была столь сходной с судьбой его семьи, писали в редакцию газеты, прямо Розанову. И Розанов публиковал их письма в газете; в журналах, отвечал им и помещал в книгах переписку не только с знаменитыми современниками, но и с малознакомыми и вовсе неведомыми душами, обожженными в жизненном пожаре. Известность Розанова в начале века становится поистине всероссийской. В своей одинокой борьбе он затронул не только законы империи и уставы консистории — он кропотливо изучал состояние семьи в древнем мире, главным образом на Востоке, сравнивал с положением семьи христианской и приходил к неутешительным выводам. Пол, находивший освящение в дохристианских культах, семья, покоившаяся на твердом основании в заповеди о святости размножения — пережили свой цветущий период. После победы христианства — пол как бы попадает под проклятие, семья у европейских народов начинает неуклонно умаляться. Теплота, душевность, связь между родителями и детьми постепенно исчезают из семьи, и европейская семья все больше приобретает характер формального договора, в современном браке, по Розанову, утрачено ощущение тайны и таинства, и супруги уже не чувствуют себя тайнотворцами. Из такого фактического состояния Розанов сделал далеко идущие выводы: христианство прокляло пол, умалило брак по сравнению с девством, поставило монашество над семьей. Все законы и правила о браке и разводе в христианском мире были выработаны в веках монахами, отрешившимися от семьи, от ее нужд и забот, от рождающего человечества. Так последовательно, шаг за шагом, выступая сначала против законов и правил о браке и разводе, Розанов повел борьбу с учением Церкви, с христианством, он стал антагонистом Христа.

Летопись этой борьбы, ее патетика, взлеты и падения запечатлены в книгах Розанова «Религия и культура» (1898, 1901), «В мире неясного и нерешенного» (1901, 1904), «Семейный вопрос в России» (т. 1–2, 1903), «Около церковных стен» (т. 1–2, 1906), «Темный лик» (1911), «Люди лунного света» (1911), в многочисленных статьях, рассеянных в газетах и журналах.

Недавние друзья, писатели консервативного направления, С. Ф. Шарапов, С. А. Рачинский враждебно восприняли розановские статьи о поле и браке, в полемике против Розанова выступили профессора духовных академий и священники на страницах церковных изданий и в заседаниях СПБ религиозно-философского общества (1901–1903). Розанова обвиняли в отступлении от христианства, в бунте против Христа. Его новым друзьям — сотрудникам журнала «Мир искусства» и участникам символического движения Д. Мережковскому, 3. Гиппиус, Н. Минскому, Д. Философову импонировала розановская критика исторического христианства. Д. Мережковский назвал Розанова «мыслителем самородным, первозданным в антихристианской сущности, явлением более грозным для Церкви, чем Лев Толстой» и вместе с тем предтечей нового религиозного сознания [7] .

Известность, литературная слава, более твердое материальное положение семьи не принесли радость и успокоение измученной душе писателя — годами в ней жила непрерывная боль. О неутихающей боли, сомнениях и смертной тревоге Розанов доверительно рассказал на страницах замечательной книги-исповеди «Уединенное» (СПБ, 1912) и в «Опавших листьях» (кор. I — И, СПБ, 1913–1915). Рассказал с поразительной искренностью об утешении, которое находил в семье; ее столпом, нравственной опорой была Варвара Дмитриевна, но он не мог назвать ее женой и потому называл Другом. Семья была для Василия Васильевича «малым храмом бытия», а любимицей его была дочь Таня. Родители любили Таню особенной любовью, может быть потому, что она рано повзрослела, быстро проникла, погрузилась в трагическую атмосферу розановского дома.

«В рубашонке, запахивая серый (темно-серый) халат, Таня быстрым, торопящимся шагом подходит к письменному столу. Я еще не поднял головы от бумаг, как обе ее руки уже обвиты кругом шеи, и она целует в голову, прощаясь:

— Прощай, папушок… Как я люблю слушать из-за стены, как ты тут копаешься, точно мышка, в бумагах…

И смеется, и на глазах всегда блестит взволнованная слеза. Слеза всегда готова у ней показаться в ресницах, как у нашей мамы.

И душа ее, и лицо, и фигура похожи на маму, только миньятюрнее.

Я подниму голову и поцелую смеющуюся щечку. Она всегда в улыбке, между улыбкой и слезой.

Вся чиста как Ангел небесный, и у нее вовсе нет мутной воды. Как и вовсе нет озорства. Озорства нет от того, что мы с мамой знаем, что она много потихоньку плакала, ибо много себя ограничивала, много сдерживала, много работала над собой и себя воспитывала. Никому не говоря». [8]

Сестры Тани — Вера, Варя, Надя и брат Вася замечали особенное отношение родителей к старшей дочери, не хотели с ним примириться, бунтовали, когда Таня старалась приучать младших к порядку, следила за чистотой. Надежда Васильевна Розанова вспоминает: «Таня — любимица папы и мамы, — у нее отдельная комната, которую мама всю неделю держит запертой на ключ (до ее приезда из школы Левицкой, в субботу), чтобы мы, дети, туда не забрались и не навели бы ей беспорядка, — и мама к ее приезду ставит в вазочку живые цветы… Таня никогда не шалит, всегда о чем-то советуется с мамой, и к нам, детям, относится, как к неодушевленным предметам, то целует, тискает и поет при этом глупую песенку своего сочинения: „Что бывает лучше, как пороть детей!“, а то вдруг заволнуется, накричит и велит наказать. За это мы на нее злимся и ее боимся больше мамы и папы. Они все сделают так, как Таня скажет… Кроме того, она помешана на чистоте, не доверяет никому и присутствует за нашим вечерним умыванием. Когда мы размещаемся в кроватях, Таня быстро обегает нас всех, тормоша, покрывая короткими, частыми поцелуями наши головы, спины, ноги, среди запыхания, и смеха, от чего мы всячески стараемся освободиться. Но, внезапно обеспокоившись, она откидывает одеяло и тут обнаруживает наши грязные пятки! Она всплескивает руками и испускает крик ужаса! „Вы совершенные дикари, — кричит она пронзительным голосом, — вы определенные дикари, и вас следует отдать в воспитательный дом“. И как мы ни убеждаем ее, что это природный цвет нашей кожи, Таня уже несет таз с губкой и с остервенением принимается за мытье. А то поймает, посадит рядом и тут сразу вынимает шпильку и начинается пытка — чистка ушей! Как она нас донимала!» (Неизданные воспоминания).

26 августа 1910 г. семью Розанова постигло несчастье — тяжело заболела Варвара Дмитриевна, частично парализованная, она временно потеряла речь. Все произошло после переезда на новую квартиру на Звенигородской улице (дом 18). Больную из столовой принесли на балкон; растерянные дети сбились в кучу.

«Когда я приоткрыла дверь в одну из комнат, — то увидела папу… Он лежал ниц перед иконой и рыдал. Казалось, что кто-то подрубил ему ноги, и он всем телом рухнул на пол.

Стоя в церкви, я никогда не видела отца „молящимся“, то есть чтобы молитва разливалась по лицу (как у мамы). Обернешься на папу, — он стоит, скрестив руки, с расширенными зрачками, пронзительно всматриваясь и вслушиваясь в то, что совершается в церкви, весь охваченный идеей, но не молитвой. А рыдающим я его никогда не видала ни до, ни после. Здесь же вырвалась отчаянная мольба к Богу…» (Воспоминания Н. В. Розановой).

Болезнь Варвары Дмитриевны сильно подействовала на Розанова: в какой-то момент он ощутил тщету всех человеческих усилий, с особой ясностью открылась вдруг конечность земного существования. Перед лицом смерти половые грезы о мире вдруг стали ненужными, лишними, религии молодости и силы (так он определял дохристианские культы) не приносили радости и успокоения больной, потревоженной душе. «Я говорил о браке, браке, браке… а ко мне шла смерть, смерть, смерть». [9] «Я нуждаюсь только в утешении и мне нужен только Христос… (Язычество и юдаизм на ум не приходят)». [10]