Чтение онлайн

Имя Розанова в советской России долгое время было полузапретным. О нем вспоминали не иначе как о монархисте, нововременце, мистике-реакционере и черносотенце.

На Западе, хотя и не часто, переиздавались книги Розанова в русских издательствах, а также в переводах на французский, английский, немецкий языки. О значении его идей в русском духовном и культурном ренессансе начала XX века говорили и писали Д. Мережковский, 3. Гиппиус, Н. Бердяев, А. Ремизов, Л. Шестов, о. В. Зеньковский, о. Г. Фроловский, Г. Федотов, Н. Лосский, Г. Адамович, Ю. Иваск.

Если удавалось Татьяне Васильевне получить ненадолго одну из русских западных книг с воспоминаниями или статьей о Розанове, она старательно переписывала отрывки в особую общую тетрадь, а когда тетрадь заканчивалась, — начинала новую. Читала и писала обычно по ночам, спала мало, иногда отдыхая днем час-другой.

В начале 1971 г. Татьяна Васильевна с захватывающим интересом прочла воспоминания Зинаиды Николаевны Гиппиус «Живые лица», в особенности главу, посвященную Розанову — «Задумчивый странник». Тогда же она прочла вступительную статью Юрия Иваска к «Избранному» Розанова, вышедшему в Нью-Йорке в 1956 г. По ее словам — и воспоминания 3. Гиппиус и эссе Ю. Иваска — лучшее, что было написано о Розанове и в России и на Западе. В свою тетрадь Татьяна Васильевна переписала обе работы от начала и до конца, несмотря на поврежденную правую руку. Ей показались досадными несколько фактических ошибок, допущенных Гиппиус и Иваском. Татьяна Васильевна отправила письмо с поправками в «Вестник русского христианского движения». В 1972 г. в № 106 и было напечатано ее письмо. Через несколько месяцев Татьяна Васильевна неожиданно получила письмо от Юрия Иваска с благодарностью за поправки и с просьбой уточнить некоторые обстоятельства жизни Василия Васильевича и его близких. Он просил также Татьяну Васильевну написать биографию отца, чтобы в дальнейшем ошибки не перекочевывали из одной работы в другую. Уступая настойчивым просьбам Иваска, Татьяна Васильевна передала рукопись воспоминаний для публикации на Западе. Весной 1975 г. в №№ 112—ИЗ «Вестника РХД» по желанию Розановой была опубликована пятая глава ее воспоминаний о последних днях жизни Василия Васильевича с приложением предсмертных писем. Незадолго до смерти Татьяна Васильевна получила номер журнала и убедилась, что труд ее жизни не был напрасным. Она готовилась продолжить работу, собиралась составить комментарии к «Уединенному» и «Опавшим листьям».

Резкое ухудшение здоровья и последовавшая короткая, но тяжелая болезнь нарушили все планы. 11 мая 1975 г. Татьяна Васильевна скончалась в Москве.

Таня рано обрела литературное бессмертие; на страницах «Опавших листьев» возник и запомнился читателю образ девочки, взволнованно читающей стихотворение Пушкина на берегу моря.

Мысленно обращаясь к будущим поколениям русских людей, Розанов писал:

«Мне хотелось бы, чтобы меня некоторые помнили, но о_т_н_ю_д_ь н_е х_в_а_л_и_л_и; и только при условии, чтобы помнили в_м_е_с_т_е с м_о_и_м_и б_л_и_з_к_и_м_и.

Без памяти о них, о их д_о_б_р_о_т_е, о ч_е_с_т_и — я не хочу, чтобы и м_е_н_я п_о_м_н_и_л_и». [13]

Знакомя читателей с воспоминаниями Т. В. Розановой, мы отдаем дань памяти В. В. Розанову и его многострадальной семье и возвращаем истории важный памятник культурной жизни русского общества XX века.

А. Н. Богословский

Начинаю свои воспоминания с дневника отца моего, Василия Васильевича Розанова. Дневник сохранился с гимназических лет 1871 года.

«Я родился в Ветлуге Костромской губернии. Отец мой был добр, честен, простодушен, — но вместе с тем не был слабого характера. Я лишился его на третьем году жизни. Он умер, получив простуду, когда гонялся в лесу за мошенниками, губившими лес (он был лесничий). Мамаша долго (в продолжении трех лет) горевала и дала обет никогда не выходить замуж. Она была убита смертью мужа и отца семейства. Семь человек детей осталось на руках ее; восьмой вскоре должен был появиться на свет. В Костроме, в гимназии, учились: старший брат Николай, третий брат Федор и старшая (годом моложе Коли) сестра Вера. Коля подавал блестящие надежды. С поступлением в первый класс, он постоянно шагал первым. Сестра постоянно была второй ученицей. Ни одно прилежание, — было причиной ее успехов, безупречная скромность и превосходное поведение, — были причиной всеобщего к ней уважения.

Сестра Павла, брат Федор, Дмитрий, я, Сергей и родившаяся сестра Любовь были с матерью. По смерти папаши она продала большую часть своего имущества и переехала в Кострому. Я помню, как мы голодали по целым неделям. Дня по три мы питались печеным луком. Просили хлеба у приезжающих к нам мужиков-угольников. Не забуду по гроб случая, когда мы, найдя где-то грош, послали Сережу купить четверть фунта черного хлеба. Это было в Великом посту.

Верочка, тихая, скромная, любящая уединение, не любящая гулять по бульвару, слабая — не вынесла всех этих страданий и умерла через год после выхода из гимназии».

Впоследствии, я вспоминаю, как в разговорах за обеденным столом отец часто обращался к событиям своей жизни. Он рассказывал, что мать его происходила из обедневшего дворянского рода Шишкиных, о чем она любила с гордостью вспоминать. Об этом писал Василий Васильевич в «Опавших листьях», короб. 1, стр. 235–238.

Отец рассказывал и о том, что мать его, продав почти все свое имущество, могла купить в Костроме небольшой деревянный дом. Матушка его, хотя и дала обет не выходить более замуж, после трех лет не выдержала и сошлась с молодым художником, который являлся как бы отчимом для всех восьмерых детей. Он был человеком озлобленным, часто пил и детям жилось очень плохо. Мать болела в конце своей жизни раком и от этой болезни умерла. Как мне помнится, по рассказам отца, он учился два года в Симбирске, а затем его взял к себе старший брат, Николай, в Нижний Новгород, где он был преподавателем и, кажется, вместе с тем и директором гимназии. Отец окончил гимназию в Нижнем Новгороде. Затем брат Николай продолжал материально помогать отцу, когда тот уже поступил в Московский университет на юридический факультет, на историко-филологическое отделение.

По сохранившимся записям дневника отца видно, что его с детства волновали религиозные вопросы: «Еще и прежде в мою бедную голову западала мысль, — что нет Бога, — но тогда я тотчас же в слезах бежал к моей доброй мамаше и простодушно говорил ей, что невидимый демон хочет погубить меня».

Вот, еще строки из его дневника:

«Часто, во время длинных, лунных ночей, когда приветливые звездочки весело мерцают в беспредельной голубой лазури небес — часто думаю о Боге. Иногда вместе с этими мыслями — воспоминания о прошедшем толпились в моей голове. Глядя на чудные небеса, я вспоминаю подобные же ночи, которые проводил года два тому назад в кругу родной семьи. Я мысленно сличаю того Василия, который два года назад глядел на эти же неподвижные звезды, — и на Василия теперешнего. Сравнивая мое прежнее и настоящее религиозное чувство, припоминая частные случаи моей жизни, я всегда прихожу к одному простому убеждению — что это светлое чувство все более и более вытесняется из моего сердца и впечатлительного ума».

В старших классах гимназии и в студенческие годы его, по-видимому, захватили и научные вопросы. На странице 70-й дневника отец записал: «Мне хотелось быть философом и общественным деятелем», а на странице 77-й (1872 года 11 августа) следующая запись: «Мне приходит на ум, когда я читаю или рассматриваю звездное небо, — отчего это у нас нет хорошей небесной карты».

«Далее сегодня я тоже думал, почему это у нас не составят атласа, который бы наглядно изображал историю земли и историю органического развития на ней. Тоже недурно было бы составить атлас геологии, показывающий строение земли, различные земли, минеральные граниты и прочее. Ведь это было бы великолепно!

Хорошо бы составить карту, показывающую качество почвы во всей земле (части света). И карту того, чем занимаются люди, и карту промышленности, и карту морских течений, и карту ветров и ураганов, — кстати, хорошо было бы составить целый атлас по метеорологии и прочее, по физике, в которой содержались бы все физические явления, рисунки всех машин, инструментов, препаратов и прочее, с показанием, как с ними надо обращаться».

В письмах отца к Голлербаху есть такие интересные строчки: «К чертам моего детства (младенчества) принадлежит: поглощенность воображения. Но это не фантастика, а задумчивость.

Мне кажется такого „задумчивого мальчика“ никогда не было. Я вечно думал, о чем — не знаю. Но мечты не были ни глупы, ни пусты».

Продолжаю рассказ об отце. Переехав в Москву, он жил одно время в комнате с Любавским{1}, а затем с Вознесенским Константином Васильевичем, своим университетским товарищем. В университете он числится стипендиатом им. Хомякова. Отца считали способным к научной работе и предложили ему остаться при университете. Но отец отказался, так как был убежден, что не может читать лекций по самому складу своего характера и по слабости голосовых связок.