Чтение онлайн

– Маркелов! Мы убьёмся! – воплю я в ответ, беря управление велосипедом на себя, что не очень удобно. 

Переставить руки выше я просто боюсь, а за низ повернуть руль нормально не получается. Руль гуляет то влево, то вправо, горизонт то и дело берёт разный градус угла, и мы едва не улетаем в кусты, за секунду до этого Платон хохоча выруливает велосипед и под бешеный стук моего сердца мы едем уже спокойно. 

– Больной ты! Мы могли упасть и шеи переломать, – бурчу я с обидой спустя пять минут нормального пути, ещё и пытаясь унять в руках дрожь. 

– Так и есть, – смеётся Маркелов, ничуть не споря. 

– Что смешного? По-твоему, переломать шеи – это весело? 

– Я про другое. 

– Про какое? 

– Что я больной. Говорят, любовь – это болезнь, – без шуток отвечает Платон. 

– Ну да, ну да. Вирус, – говорю я, относясь скептически к этому всему. – Вот за что ты меня любишь? 

– Дурацкий вопрос, если тот, кому ты его задашь, ответит тебе по пунктам, он тебя вовсе не любит, а выдумывает. Понимаешь, когда человека любишь, нельзя взять и сказать за что. Это необъяснимо. Вот за что родитель любит своего ребёнка и наоборот? На этот вопрос нельзя ответить точно. Просто чувство рождается в тебе словно вирус и оплетает своими корнями каждый орган. Нет рядом любого человека или ты знаешь что ему как-то плохо и вот уже органы отказываются работать. У многих печень особенно страдает, – усмехается Маркелов. 

– Одним словом, любовь – это зараза! – подытоживаю я, радостным голосом, потому что впереди вижу одноэтажный деревянный дом с большой вывеской «МАГАЗИН» и значит, можно будет размять отнявшиеся от страха ноги. 

– Соколова, а я готов в глаз тебе плюнуть, – рассмеялся Платон. 

– За что это?! 

– Не за что, а зачем. Чтобы заразилась. 

Платон подъезжает к магазину и мягко останавливает велосипед возле ступеньки, чтобы мне было проще слезть. А я так вцепилась в руль, что пальцы разгибаю с трудом. Ноги словно деревянные и не мои вовсе. Вздыхаю и топчусь на месте, встав на крыльцо. Живая и славно. Платон паркует своего коня возле бревенчатой стены и догоняет меня у двери. 

– Прошу, – открывает передо мной тяжёлую дверь на старой поржавевшей пружине, звякает колокольчик над нашими головами. 

Внутри магазина вкусно пахнет свежим хлебом, обстановка вполне современная. Белые с красным прилавки, целых три торговых холодильника, да и ассортимент товаров вполне приличный. Такие магазины в деревне не каждой бывают, не то что на дачах.

На звонок из-за шторки выглядывает женщина лет пятидесяти. 

– Ой, Платоша! Это ты! – радостно улыбается продавщица, видя знакомое лицо. 

– Здрасте, тёть Кать, – по-детски здоровается Маркелов и отводит меня за руку к одному из прилавков. 

– Здрасте, здрасте. Это кто ж с тобой? Женился никак? – интересуется тётя Катя. 

– Здравствуйте, – здороваюсь я и получаю в ответ приветствие с улыбкой. 

– Собираюсь. Хотелось бы на ней, – шутит Платон, приобняв меня и тут же отвлекается на продукты выложенные на витрине и пестрящие зелёными ценниками, подписанные чёрным фломастером. 

– Да неужто не соглашается? – удивляется женщина и оглядывает меня удивлённым взглядом. 

Я молчу, хотя меня так и подмывает сообщить этой милой тёте Кате, что соглашаться пока не на что. Предложение мне ещё не сделали, хотя, ещё два дня назад я бы и не согласилась, да и вчера не согласилась бы. 

– О! Сосиски молочные, сто лет таких не ела, – вру я, ведь ела же ещё вчера в столовке. – Давай их возьмём? 

– Да, можно, – согласен Платон. 

Я уже то же согласна. Делай предложение уже! А то недоневеста какая-то. Колечка-то нет!

Едем назад той же дорогой, набрав не особо большой пакет с минимальным набором продуктов. Сосиски, кофе, сливки, сахар, лапша, каша в пакетиках, яблочный сок и так по мелочи. Ровно столько, чтобы прожить полтора дня на даче.

Я держусь ещё крепче за руль, вспоминая гору, с которой так весело скатились чуть не убившись. И жду чего-то того же, забыв, что нам теперь не с горы, а в гору.

– Давай я слезу, – предлагаю я, посчитав, что Платону самому бы заехать, а со мной он и подавно не справится.

– Зачем?

– Тяжело же.

– Тяжело, – соглашается Платон, сопя крутит педали и везёт нас в гору. – Что за жажда облегчить мужику ношу и взвалить её на себя?

– Ты злишься? – уточняю я, повернуться хочу и посмотреть на лицо Платона, но боюсь, развернусь и мы точно свалимся.

– Да я в бешенстве! Как вспомню про этого Белова, словно озверин проглотил. Лютый же упырь! Столько ездил на тебе, и ты позволяла. Со мной так не надо, я на своей женщине не езжу, сам везу. Видишь, вот, вывез, – выдыхает Платон, когда гора переходит в дорогу поровней.

– Я тебя услышала, я больше так не буду, – обещаю я и задумываюсь над своим поведением.

Всегда так себя вела. Старалась взвалить на себя побольше ответственности в отношениях. Стоило влюбиться и я забывала любить себя. Самое смешное, что невозможно было понять, где я этого нахваталась? В семье? Нет.

Мама и папа никогда так себя не вели. Мама не старалась взвалить на себя всё и как-то разгрузить отца. Папа, в свою очередь, делал то, чего ожидаешь от главы семьи. Он действительно был главой, хозяином в доме, а не паразитом вроде Белова.

Но почему я цеплялась ко всяким инфантильным маменькиным сынкам? Ведь до Белова был похожий тип Дима Никитин. Он не играл в азартные игры, даже работал, но как-то его устраивало, что я, будучи тогда ещё студенткой, оплачиваю наши развлечения, а он это позволял.

Что он мне дарил? Один раз розу на первом свидании и незадолго до расставания расщедрился на сникерс. Но я его, кажется, любила и даже не собиралась расходиться. Он сам меня бросил, переметнувшись к девушке постарше. Как-то даже встретила их вместе спустя год и уже с коляской.

Может просто после смерти папы в принципе хотела к кому-то привязаться? Не хватало мужского плеча. Маркелов плечо что надо. И пусть я сейчас могла перечислить по пунктам все его качества, за которые можно полюбить, а не как он, любит и сам даже не знает за что. Просто любит меня.

– Валерий Семёнович, ведро картошки продайте! – кричит Платон, притормаживая у калитки своей дачи.

Пока я думала, даже не заметила, как преодолели весь путь.

– Продам, как не продать, – соглашается сосед и озвучивает цену. – Двести рублей.