Чтение онлайн

1970

* * *

Еще немного, и последний листик календаря в безмолвье упадет. Хочу творить. Но путаются мысли, крыло не расправляется в полет. За годом год ступаю с тяжким грузом, увы! не проторенною тропой. Замаялся. И притомилась муза, видать, ушла на временный покой. Зима лютует. Но жива природа, она лишь мирно спит и видит сны. Устал безумно... Но в преддверье года я полон веры в торжество весны. Она придет, придет по бездорожью, прибавит силы и развеет грусть. Вернется муза. На сраженье с ложью солдатом правды снова подымусь. Весна придет. И забушуют воды, и кликнет первый гром над головой: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой!»

1970

К ЕВРЕЯМ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Я так далек от вдохновенья , и муза слишком далека. Я удручен. Но, к удивленью, наружу просится строка. Сейчас, увы, не в силах петь я, чтоб голос плыл за рубежи. Но ты, строка моя, скажи: «Он насмерть не захлестан плетью, он не замучен, хоть затаскан, весь для людей, хоть нелюдим, и не почил в телеге тряской назло гонителям своим».

Он — это я. Тоской объятый, вкушаю горьковатый плод. Закончился семидесятый, в моей судьбе — бесплодный год.

Не диво, коль плененный ворон не может ринуться в полет иль вишня, рытая под корень, подарков сочных не дает. А я не ворон и не вишня, я человек, и тем больней быть вроде нищим, вроде лишним - в опале честный иудей, на положении «эрзаца» (не та меня родила мать), благоволения мерзавцев как милостыню годы ждать...

А тем из нас, что словно глухи и даже будто бы в чести, готовые, как псы на брюхе, перед тиранами ползти, тем, для которых «хата с краю», мол, притесненья не про нас, им первым ребра поломают, как только грянет черный час. Они неужто позабыли, как по веленью палачей евреев гнали и травили, в застенках мучили врачей, как со страниц газет московских выказывали злой оскал столбцы статей «антижидовских»... И день за днем крепчал накал. О нет, не в гитлеровском рейхе, а здесь, в стране большевиков, уже орудовал свой Эйхман с благословения верхов. И было срамом и кошмаром там, где кремлевских звезд снопы, Абрамом, Хаймом или Сарой явиться посреди толпы. Еще мгновенье — быть пожару! Еврей, пощады не проси!.. И сотни новых бабьих яров раскинулись бы по Руси. А тех, кто выжил бы на горе, замыслил так Державный Ус, к чертям, в таежные просторы, ликуй и пожирай их гнус! Но, верно, добрый был ходатай, и Бог его услышал речь: вдруг околел тиран усатый и в грязь упал дамоклов меч, а не на головы евреев. И чудом выжил мой народ. Но уничтожены ль злодеи? Нет, жив антисемитский сброд! Он многолик, силен и властен, стократ коварней, чем «тогда», а потому стократ опасней. Гипнотизирует « жида »: мол, мы с тобой — родные братья, тебе и место, и почет. Потом сожмет в «любви» объятьях, аж сок ручьями потечет. Что ж, ты сегодня очень сытый: Есть курочка и рыба-«фиш». Как будто в полное корыто, Бездумно, тупо вниз глядишь. Взгляни же в небо голубое! Хочу тебя предостеречь: и надо мной, и над тобою опять висит дамоклов меч. Глупец! Опомнись, жив покуда, пока не оборвалась нить, уразумей: второго чуда, второго может и не быть. Грядет зловещее гоненье, Гоморра будет и Содом. Пойми, глупец, твое спасенье в тебе самом, в тебе самом! Уже сегодня за решеткой тот принужден годами быть, кто смело выдохнул из глотки: «В Израиле хочу я жить!» А завтра? Я подумать смею, припертые со всех концов, «владыки» разрешат евреям уехать в край своих отцов. Их, верно, примут там с поклоном, им будет новый воздух впрок. Но разве может миллионы принять к себе земли клочок? К чему нам всем пускаться в бегство с большой и нам родной земли, где протекало наше детство, где наши предки возросли? С ней — наша радость и печали, в едином с русскими строю ее в боях мы защищали, как мать родимую свою. Мы к ней проникнуты любовью, на ней живем мы семь веков. Она полита щедро кровью народа нашего сынов. Мы с ней в любые штормы плыли и брали тысячи преград. В ее могуществе и силе и наш неоспоримый вклад. Еврей — ученый, врач, геолог, скрипач, кузнец и полевод... Мы — не «рассеянья осколок», нас тыщи тысяч, мы — народ! Кто скажет, что еврей похуже, чем, скажем, чукча иль калмык? Так почему же, почему же в изгнанье наш родной язык? Один-единственный понуро плетется серенький журнал. Неужто это — вся культура, которую народ создал?! Где наши школы, институты? Ни одного и ни одной. Театры где? Давно закрыты. И вся культура наша смыта антисемитскою волной. Конечно, царская Россия была евреям не мессия. Однако сквозь ее прорехи возрос гигант Шолом-Алейхем и Перец, Бялик, Шолом Аш... А где же этот «Шолом» наш? Так кто же, по какому «ндраву» и по теории какой у нас святое отнял право — еврею быть самим собой? Не мы как будто в сорок пятом, а тот ефрейтор бесноватый победу на войне добыл и свастикой страну накрыл. Но, к счастью, Гитлер предан тленью и рейх его повержен в прах. Так почему же черной тенью не в небеси, не в облаках, в моей стране бродить он смеет, тараща свой отвратный лик? Не он ли вырвал у евреев, да с корнем, их родной язык? Не он ли в том, пятидесятом, Михоэлса сбил наповал? Не он ли предал нас проклятью и шрифт еврейский разбросал? Не Гитлер ли руками сброда в сердца евреев сеяЛ страх, сынов еврейского народа душил в советских лагерях? Не он ли, дьявола посыльный, придумал кару высших мер: ассимилировать насильно еврейский род СССР? Чтоб не остались даже блики, национальный облик стерт. А без лица ты — кто? Безликий, ничтожество, десятый сорт. И что ж?.. По всей стране широкой, от Балтики и до Курил, неумолимый и жестокий, сей план дубинкой претворил. Не Гитлер? Так кому же слава «тончайшей» миссии такой? Кто отнял у евреев право — еврею быть самим собой? В час испытанья, тяжкий, грозный, когда слышны раскаты гроз, взываю я: — Пока не поздно, вставай, народ мой, в полный рост! Вставай, проклятьем заклейменный, чтоб равным быть в своей стране! — тебе кричат шесть миллионов, истерзанных не на войне, а в лагерях. Шесть миллионов, замученных и истребленных, простерли руки и кричат: — Восстань, наш угнетенный брат! Ты можешь отвратить гоненье, ты волен избирать свой дом. Твоей культуры возрожденье, твое величье и спасенье — в тебе самом, в тебе самом!

1971

* * *

Я к небу руки возношу, я не страшусь любого груза, одно лишь, Господи, прошу: со мной пусть вечно будет муза. Она и утром, и во сне, под небом пасмурным и синим, нашептывает в душу мне слова, порой волшебной силы. И я вдыхаю их и пью, как вдохновеннейшую влагу, я их шепчу, кричу, пою, как зерна сею на бумагу. Я, как дышу, стихи пишу. Мне труд поэта — не обуза. Одно лишь, Господи, прошу: со мной пусть вечно будет муза.

1971

* * *

Нет, я навеки не исчезну, смерть надо мною не вольна. Пусть я сорвусь случайно в бездну иль смоет в океан волна, пускай уста скует безмолвье и я паду, глаза смежив... Кромешный мрак у изголовья... Я все-таки останусь жив. Я утверждаю это с верой не потому, что я велик. Еще до мезозойской эры звучал в природе мой язык в громах небесных и прибоях, в набегах бури и в тиши. Земля и небо голубое — родители моей души. Она жила в пучине водной, ступила на земную твердь всепобеждающей и вольной не для того, чтоб умереть. Летели годы, век за веком, и в озаренье наяву я появился человеком, но прежней жизнью я живу, той, что в немеркнущем сиянье от сотворенья первых дней, той, что бушует в мирозданье без времени, без рубежей. ...И если, не дай Бог, взорвется родная матушка-Земля, и в тот печальный час под солнцем не оборвется жизнь моя: не человеком и не птицей в пространстве путь продолжу свой — летящей крохотной частицей, неистребимой и живой!

1971

* * *

У нас — серебряная свадьба. О чем мечталось — то сбылось. Сегодня петь бы да гулять бы — ведь так от века повелось. А мы с тобой не вдарим в бубен, у нас не будет пир горой, и вроде отмечать не будем наш светлый юбилей с тобой. Не будет поздравлений разных и приношений никаких. Ну, словом, праздник, но не праздник какой бывает у других. Ты даже не поставишь теста, не наготовишь пирогов.

И все ж ты — лучшая невеста, а я — жених из женихов!

1971

БЕЛЫЙ СЛОН

Трубит мой белый слон, мой альбинос трубит. Он прогоняет сон, он никогда не спит. Все ночи напролет и в ясном свете дня зовет, зовет, зовет он счастье для меня. Четвероногий друг встревожен и взбешен: а вдруг, а вдруг, а вдруг я счастьем обделен?! А вдруг свернет в объезд, меня не одарит? И слон не спит, не ест — трубит, трубит, трубит...

Я, правда, небогат, но не слуга рублю. И словно ты, мой брат, трублю, трублю, трублю. Призыв не оборву я до последних дней: зову, зову, зову я счастье для людей.

1971

РОДНИК

Селенья были далеки, а ноги — как пуды... Ни ручейка и ни реки — ни капельки воды. Напрасно я глядел вокруг, устал. Присел и сник. Уже отчаялся... И вдруг, вдруг предо мной — родник! Как будто среди ада — рай, цветник — средь голых скал. Струилась влага через край, я жадно к ней припал. Блаженство, радость ощутил... И возмечтал потом: вот если б людям стих мой был подобным родником!

1972

* * *

Ты в дом родной вернулся в светлый час. Где ж твой отец? Где два веселых брата? Живого мать тебя лишь дождалась: в сраженьях павшим нет домой возврата.

Прошедшее покрыл густой туман... Но от потери никуда не деться. И три рубца — следы глубоких ран, следы войны, на материнском сердце.

1972

ИНВАЛИДУ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ

Инвалид Великой Отечественной, кровь твоя на песке, на траве, на снегу... Нет, не только твое Отечество — вся планета, все человечество пред тобою в долгу, в неоплатном долгу. Кто -то с фронта — счастливый — вернулся целым. Кто-то мертвый — бессмертный — в землю зарыт... Ну а ты возвратился в общем и целом ничего... Но ни жив, ни убит - инвалид!.. И вручили тебе билет пенсионный, хоть почетный, но тяжкий до боли билет. В Ноют давние раны днем и ночью бессонной, и тебе исцеления нет сколько лет!.. Я, как ты, покалечен в годину лихую. Пред тяжелым недугом не дал себе пасть. Мы с тобой, старина, до конца повоюем против кривды, за народную власти

1972

ЭМИГРАЦИЯ

Граница на замке, и слово под замком, и церберы незримо на пороге. Ты с этим, современник мой, знаком, идущий по предписанной дороге порой, чего греха таить, ползком. Тебе заранее готовит кто-то речь, шагай в гурте, как тысячи и тыщи. А если сим посмеешь пренебречь — отхлещут и кнутом, и кнутовищем, да так, что и ни сесть тебе, ни лечь. Свобода? Что за чушь?! Сомненья? Что за бред?! Будь счастлив, что набитая утроба. Инако мыслить? Тяжкий грех и вред: ты только голос свой иметь попробуй и возле дома твой простынет след. Достоинство? Ошибка словаря. К чему оно — ненужная обуза! К примеру, босс тебя унизит зря — надейся на поддержку профсоюза и верь, товарищ, что взойдет заря... Желания? Чего тебе желать? Ты — человек, и все тебе поблажки: ты можешь, как сосед, приобретать в рассрочку барахло и деревяшки и думать, что богатому под стать. Хошь — водочки до одуренья пей, а хошь — футбол покажет телевизор. Россию-мать обвил зеленый змей, и травит люд, и тянет книзу, и делает покорней и немей. Законность? Да, написан и закон. И не сказать, чтоб был он никудышный. Да вот карает часто правых он. Недаром говорят: закон — что дышло, верти его, крути со всех сторон... И вертится, и крутится Земля, и вдаль летит твоя шестая света в созвездии Московского Кремля. А я кричу: «Карету мне! Карету!..»

На время эмигрирую в себя.

1972

ИКС

Будил огромный лайнер высоту. Сто двадцать пассажиров на борту. Был среди них чиновник важный Никс. Он не смотрел в иллюминатор вниз. В подобном ранге был он там один. Но туповат был этот господин. И о добре он понаслышке знал. В удобном кресле сладко чин дремал. А прочие — худые, толстяки, по большей части были добряки, и каждый жил заботами о том, чтоб Землю украшать своим трудом. Вот лайнер завершает свой полет. Но что-то плохо рассчитал пилот. Был роковым посадочный пробег, и... ни один не выжил человек.

Кричала пресса, и гудел эфир, молниеносно извещен был мир: «Вчера погиб чиновник важный Никс!» А прочие сто девятнадцать? — Икс!..