Чтение онлайн

1963

ПРАВДА

В упор глядишь глазами строгими. Порой крута и грубовата. Ты по Земле веками долгими шагаешь поступью солдата.

И не в обход — путями торными, а напрямик, по бездорожью. Бесстрашная и непокорная, всегда воюешь насмерть с ложью.

Непобедимая, великая, тебе я с детства дал присягу. Всю жизнь с тобой я горе мыкаю, но за тебя костьми я лягу.

1963

* * *

Зима. Декабрь. Коротенькие дни. В четыре зажигаются огни. И этот краткий день, и этот долгий вечер тяжелым грузом валятся на плечи.

Шагаю от угла и до угла. Ползут часы... Меж облаков, без блеска, чуть свет мелькнет — в окошке снова мгла. Хотя б куда-нибудь далекая поездка!

А может, снова стать в солдатский строй и — марш вперед, сквозь колкие метели? Куда там! Стар!.. И вечер надо мной, и, как назло, томящее безделье. Пора такая для меня страшна, страшнее, чем на фронте тишина.

Нет, я не жду весеннюю лазурь, ни долгих дней, июньской позолоты. Не надо мне десятибалльных бурь — я жажду исцеляющей работы! Но, чу! Я слышу мелодичный звук: ко мне опять пожаловала муза, и вновь вернулась легкокрылость рук, и плечи расстаются с тяжким грузом. К чертям хандру! Кто врет, что скоро старость? Работа — взлет! Безделие — усталость!

1963

ЗЕМНАЯ МАТЬ

Прекрасная, с младенцем на руках, в одеждах скромных, стройная, босая, она ступает в легких облаках, свой ясный взор к народам обращая. В нем все слилось: и лучезарный свет, тревога, боль, упрек и вдохновенье. Но не ищите, не найдете — нет в ее глазах покорного смиренья. Она не Божья Матерь, просто — мать, земная мать, с большим и смелым сердцем. Она не хочет в жертву отдавать рожденного в страданиях младенца. Он — не Христос, не маленький святой, на муки, на распятье обреченный. Малец-крепыш с кудрявой головой — он будущий строитель, иль ученый, иль первооткрыватель на Луне, писатель, предающийся раздумьям... Так почему сгореть ему в огне на жертвеннике злобного безумья?! Вершители судьбы материков, на вас глядит Сикстинская мадонна. Она пришла из глубины веков — судья и обличитель. Не икона! Она совсем не там, «на небеси», а рядом, и, хотите не хотите, как сам «наместник Бога», папа Сикст, пред ней благоговейно преклонитесь. Бессмертная, она превыше вас великая в своем молчанье грозном, она предупреждает в этот час: — Опомнитесь, пока еще не поздно! Предотвратите атомный пожар: в нем никуда от гибели не деться. Пускай Земля — наш кров, наш добрый шар — пребудет мирной цитаделью детства!

1964

* * *

Который месяц и — ни строчки! Куда девался мой Пегас? Неужто я дошел до точки, неужто мой талант погас и даже яркий день весенний его не может пробудить?.. Наступит ли оно, мгновенье живительного озаренья, иль уж талант не возродить? Не ведаю... А дни ползуче без вдохновения текут, душа и мысль не ткут созвучий, Я холстов поэзии не ткут. В оцепененье, монотонно моя мечта едва живет как бы под спудом многотонным, не в силах ринуться в полет. Но я, как прежде, — жажду битвы со Злом державным за Добро. — О Боже, — я шепчу молитву, — вдохни огонь в мое перо, яви, Господь, простое чудо: раскрепости, дай в руки меч, чтоб мог я страстно, жив покуда, сердца людей глаголом жечь!

1964

МАРТ

У нас в Москве не как на юге, март и весна — и не весна: то ясный день, то снова вьюги, пруды и реки всей округи еще не одолели сна.

Но под московским небосводом, не дожидаясь теплых дней, вовсю работает природа! Ты только подглядеть сумей, сумей увидеть и услышать то, что иному невдомек... Март — не капели звон под крышей, не первый солнечный припек, не сонных речек пробужденье и даже не слепящий свет...

Травы подснежное движенье, скворцов неприлетевших пенье увидь, услышь, коль ты — поэт...

1964

* * *

На свете сколько б лет ни прожил я, тот зимний день я не забуду. Открылась дверь: в мою прихожую старик принес лесное чудо, пушистое и благородное, не елочка — а загляденье. И так сказал: — В ночь новогоднюю пусть будет в доме украшенье.

А вечером, как полагается, на самом на почетном месте свою нежданную красавицу мы нарядили, как невесту. С гостями в полночь дружно чокались, вино разгорячило лица, так звучно каблуками топали — аж затрещали половицы!..

Мне это навсегда запомнится: как свечи, лампочки мерцали. Была та елочка — покойница. А мы вокруг нее плясали...

1964

* * *

Присядь, мой друг, поговорим. Не знаю, что со мною сталось. Идут года, и мы горим... А сколько мне гореть осталось, гореть, чтоб — пламенем душа и жаркое сердцебиенье? Так отчего же тише шаг и все замедленней движенья? Все тот же луг, все тот же сад в цветенье яблонь розоватом. Все так, как много лет назад... Да я не тот, что был когда-то. Иль хмурый день, иль меркнет свет и рано наступает вечер?.. Не много лет, а много бед легло таким, как я, на плечи. Ты с удивленьем не смотри и обо мне не думай плохо: ведь в каждый год я прожил три! Что тут поделаешь — эпоха!

1964

В НАШЕМ ДОМЕ

Косички — хвостики крысиные, косые лапки журавлиные, от язычка пощады нет. А дальше — дорисуй портрет... ’

Блестят, как изумруды, зубки, и чапельничком чудо-губки. Струят глазенки ясный свет. А дальше — дорисуй портрет...

1964

* * *

Ушедший год стихом я начинал, его и завершу своей строкою. Я не искал спокойствия причал и не предамся ни за что покою. К чему покой — стоячая вода, затянутая тухловатой тиной? Нет, я желаю, чтоб мои года срывались водопадами с плотины, турбины-дни вращая без конца, чтоб стих светил, как солнечная веха, стучали чтоб слова мои в сердца, будили в человеке Человека. Я времени теченья не страшусь, не отступлю пред бандой фарисейской. Я — сын твой, а не пасынок, о Русь, • хотя рожден был матерью еврейской. В бою я защищал тебя, как мог, мой долг высокий — Родине служенье. Год новый наступает на порог. Сраженье — это жизнь моя. Сраженье.

31 декабря 1964

* * *

Сегодня волей высшей власти мой день рожденья — юбилей. И нет оваций. Это к счастью, мне, как полынь, претит елей. Да, время пулею несется, чтоб пулей сердце поразить. Ну что ж... Сегодня светит солнце, и надо жить, и стоит жить. Я не хочу пока итожить — что людям дал, что — задолжал. Уже десяток пятый прожит. Шестой... Зеленый свет, вокзал... Лишь на минуту остановка, и дальше в путь, и дальше в путь. В моей руке перо—винтовка и нету права отдохнуть. Не знаю, сколько мне осталось до точки той, до тупика... Известно: есть на свете старость, есть обреченность старика. Но не затем я поднял к бою кулак с отточенным пером, прийти чтоб к вечному покою покорным, сытым старичком. Дел впереди — край непочатый! Осуществить хотя бы треть.. Нет, я — не рупор, я — глашатай. Мне не положено стареть.

Август, 1965

ПТИЦЕЛОВЫ

Трещал мороз суровый. Румяные сынки, подростки-птицеловы, расставили силки.

Добавив крошки хлебные в пшено и коноплю, воскликнули: — Любезные, пожалуйте в петлю!

Пернатых голод гложет, их ветры леденят. Но чудо! «Птички божьи» к приманке не летят. Они сидят на крыше и зорко смотрят вниз, как будто голос слышат: «Синицы, берегись!»

Сынки ворчат в засаде, проходит час, другой, старшой из них с досады дружкам махнул рукой: — Клади силки в карманы, топчи приманку в снег!..

И эти, как ни странно, войдут в грядущий век!..

1965

СТИХИ О МОДЕ

Незыблем диалектики закон, не даст он ничему застыть на месте. И моду непрестанно движет он: прекрасный пол одет в костюм из... жести! А может, из дюраля? Все равно — сшивают и медяшку, и жестянку. Дивитесь, люди: вам узреть дано земную парижанку — «марсианку»! Жакет из треугольничков звенит, и возле бедер юбочка скрежещет, взор «марсианки» устремлен в зенит — одна из модных современных женщин. Она шагает гордо, не спеша, как королева — не хватает трона. Что, у нее чугунная душа? И, может быть, сердечко из капрона? А мне твердят: — Чего брюзжишь, чудак, куда ты денешь от ракет отходы? Ракета — сверхоружье как-никак, диктует появление сверхмоды...

Мы над собой вершим нелепый суд: как урожай безумного посева, в «моднейших» одеяниях пройдут по выжженной Земле Адам и Ева.