Чтение онлайн

Я пытался уснуть после молитвы и не сорваться опять в разговор. Сашка крутился на нарах, что-то шепча себе под нос, возможно уже во сне. Я не спал.

Могу ли я поучать и давать советы, особенно здесь? – вот, что сейчас занимало мою голову.

Как утешать плачущую душу, чем, где найти слова утешения близкому, когда душу грызёт и рвёт собственное отчаяние? Понимаю, надо плакать вместе с ним… Но, как это делать здесь, в тюрьме? Любая доброта, отзывчивость, внимание к страданию человека может расцениваться как слабость. Здесь начинаешь понимать, почему Бог допустил мне несчастье. Я погряз в мелочах, ежедневном раздражении и суете, вот Он и дал время на осмысление, переставив меня с ног на голову. Теперь я не спешу, занят собой, поиском себя. Найду ли? Так всё меняется, открывая новые свойства в моей душе.

Дядя Витя, я счастливый

Утром после проверки объявили, что Андрею после обеда на этап в лагерь, Сияр переводится в камеру из карантина. До обеда все рассуждали о жизни, весело вспоминали случаи из неё. Я наблюдал за ними, вспоминая и себя в этом возрасте. Лучшее время поиска, веселья, безмятежности. Будет ли теперь так у них?

Ребят увели.

Андрей уходил с улыбкой, понимая, что менее чем через два месяца он будет дома. Оставив мне алюминиевую тарелку, ложку и кружку. Сияр был мрачен, мы знали уже, что отец не будет ему помогать за тот позор, который он принес в их семью. Он уходил от нас совсем угрюмый.

Оставшийся день пролетел за пустым времяпрепровождением. Я молился и читал. Желания к разговору у меня не было. Сашка это видел и тоже молчал, пребывая, как мне тогда казалось, в своих глубоких раздумьях.

После отбоя всё повторилось: связь, чувства и эмоции, важные слова. Прочитав вечерние молитвы, мы сразу легли отдыхать. Тюрьма шумела, выкрики за окном не давали покоя. Холод надувал сырость в окно и мне от этого было особенно тоскливо.

– Дядя Витя, я счастливый, – тихо и робко, улыбаясь потолку, обратился ко мне Сашка, лёжа на спине, закинув руки под голову как на пляже.

– Я всё сказал своей малышке: о чувствах, желании быть вместе, выборе, который она будет делать сама, и о моих перспективах. Она любит меня, просила верить, что будет ждать. Она плакала, как и я. Я не боюсь ей показывать свои слёзы, это слёзы от счастья, что даже в таких условиях, разделённые, мы вместе – очень по-взрослому, говорил он.

– Она приехала к моей маме и всё рассказала про нас. О чувствах и желании ждать. Они решили, что жить Люся будет у нас в доме, с моей мамой. После встречались с её родителями, всё объяснили. В этот же день она переехала в наш дом, «мои» теперь вместе. Мама не одна, у неё теперь есть дочь, так она мне и сказала. Это чудо, я даже и мечтать про это не мог, – звенящим от большой радости голосом говорил Александр.

– Бога благодари, всегда, за всё. Он один может всё! Молись, прошу тебя, – единственное, что ответил я.

Моё сердце налилось надеждой и усилилось верой. Слава Богу за всё!

Он был молод и верил в свою неуязвимость. Чувствовал необходимость любви, но понимал, что смешон от своей необразованности. Молодость переполняла его сердце простой наивностью, и он опускал глаза, стесняясь своей простоты. Влюблённого мальчишку можно узнать по его робости, девчонку по её смелости. Похоже, он любил по-настоящему. Прекрасное испытание для молодого человека, чтобы не потерять честь и приобрести величие. Время поиска учителя или метода для жизни, первой любви, что сможет сделать его мерзавцем или полубогом. В этом возрасте совершается множество подвигов и поступков, не скрытого мужества и соблазнов. Время благородства и побед, заброшенности и заблуждений. Поле битвы для будущей жизни. Настоящие характеры именно так и создаются. Скудость материальная прорастит духовную и умственную силу, испытания усилят гордость, трудности станут опорой для благородства. Постоянная сытость и чрезмерные удобства принесут царственную гордыню и душевное бессилие, безразличие и скорое бездушие.

Утром и Сашку перевели в другую камеру. Вместо него завели ещё двоих ребят. Больше с ним мы не встретились.

Спустя время, в «кишке», после очередного моего суда по продлению меры пресечения, где собирают заключённых перед выходом в камеры, я видел Сияра. Он мне рассказал, что Сашке дали одиннадцать лет строгого режима, за каждый переброс наркотиков по году, свою вину он признал. Все его бывшие «друзья» указали на него, назвав организатором и исполнителем. Один из них получил пять лет условно, второй три года строгого режима. Как смириться с ложью, подлостью, обманом?

Я – Христианин, а значит воин Христов! Буду биться против греха и в первую очередь в себе самом. Бой будет без крови и злобы, терпеливая борьба в любви.

«Не будь побежден злом, но побеждай зло добром». (Послание к Римлянам 12:21)

Жизнь продолжается!

Как мне здесь найти ориентир на Мекку?

Все дни были одинаковы, радовали только прогулки. Когда выводят во дворик, есть возможность пройтись по тюрьме, оглядеться, изредка встретить каких-то арестантов. С камеры на прогулку выводят всех желающих, с условием, что одного человека в камере не оставляют. Мы гуляли все, сам дворик на крыше, в который ведет узкая, кривая, неосвещённая лестница. Заводят в один из свободных, двориков примерно двадцать. По сути, это тоже камера, метров двадцать, только пустая и вместо потолка решетка, над которой поодаль шиферная крыша. Дворик грязный, оплёванный, со множеством окурков в каждом углу. На это не обращаешь внимания, понимая, что изменить сейчас что-либо ты не в силах, всё принимаешь как временное явление в своей жизни. Прогулка час. Кто-то курит в уголке, я же всегда ходил, наматывая круги как на треке, пытаясь хоть как-то дать себе нагрузку и разогнать кровь. По возвращении в камеру у всех менялось настроение, прогулка напитывала хорошими чувствами.

После Сашки в камеру завели крымского татарина лет сорока с большой и длинной бородой и молодого парня с внешностью артиста. Растерянность в их взгляде, зажатость мною уже воспринималась спокойно. Совсем недавно я сам проходил такое испытание встречи с новым местом пребывания и людьми. Теперь я видел явно и себя со стороны. Мы все становимся одинаковыми, не умея вовремя надевать маски и прятать своё истинное лицо, новые чувства и эмоции под влиянием ещё и неприятных обстоятельств. Малые знаки гостеприимства, первый разговор. Новенькие всегда хотят узнать всё сразу, не понимая, что наш опыт тюремной жизни больше их всего лишь на несколько дней. Но, мы уже как бывалые, с особой важностью делились своими знаниями. Такая уж натура у нас, людей, да и у меня тоже не без этого.

Старшего звали Рустем, младшего Михаил. Рустем заехал за религиозный экстремизм. Миша по «народной статье» – наркотики.

Я внимательно наблюдал за ними, лёжа на своих нижних нарах с книгой в руках.

Михаил сразу залез наверх, не произнося ни одного слова, смотрел на всех и всё происходившее молча. Рустем же долго ковырялся в своих вещях, пытался их разложить и развесить. Поняв, что условий для этого нет, бросил эту затею, усевшись на нары и сложив руки.

– Мне надо будет делать намаз пять раз в день. Может, вы знаете, как мне здесь найти ориентир на Мекку? – очень мягко, по-братски, спросил он.

Я этого не знал, и мы вместе стали размышлять над этим. Совместными рассуждениями мы нашли эту сторону. Он вымыл свои части тела, постелил тюремную простыню на грязный пол и начал намаз. Меня это не удивило, молитва важнее места, в котором находится человек. Человек собой, своей молитвой может освятить и очистить любое, даже самое грязное пространство. Я впервые видел вблизи молитвы мусульманина, движения, позу, слышал негромкие слова, понимал важность, молчаливо созерцая за новым сокамерником. Мне было мирно и спокойно, надеялся, что мой опыт и опыт этого человека не даст нам возможности скатиться в религиозные споры о правильности и чистоте своей религии. Я этого не хотел точно.

Намаз закончен, и Рустем молча сел за стол. Мы долго молчали. Я делал вид, что читаю, он в задумчивости осматривал камеру, меня, временами погружаясь как будто в глубокую медитацию. Что происходило с ним, его душой мне было понятно. Я не хотел ему мешать, быть с Богом и собой. Он был скромно одет, как-то даже не по-современному. Я понимал, что важности к вещам и ко всему этому у него нет, ценность его жизни была в ином.

Михаил сидел на нарах, скрестив под себя ноги, не произнося ни одного слова. Он был в глубоком ступоре. Красивое, не мужское лицо, модная прическа; блондин с большим чубом на глаза. Добротные и дорогие вещи, ухоженность, выдавали его отменный вкус и любовь к себе.