Чтение онлайн

– Я согласен, безо всяких условий! – как солдат проговорил я.

Моё желание учиться в Европе, по-настоящему, было велико и искренне. Возможно, именно это она и увидела во мне, мою неподдельность. Посмотреть Германию, погулять, сделать покупки – это не то, что меня привлекало в первую очередь. Это всё будет, но это не главное, и она это точно поняла.

Профессор произнесла несколько фраз на немецком языке, обращаясь к фрау Сониной, где я четко услышал свою фамилию. Она кратко простилась со мной на немецком языке и продолжила просматривать бумаги по следующим претендентам. На выходе из кабинета «одесситка» сказала, что ей надо меня сфотографировать. Маленьким цифровым фотоаппаратом она умело и небрежно сфотографировала меня у стены и проводила меня из кабинета уже другой, доброй и бесхитростной улыбкой.

– Ну что, взяли? Что спрашивали? Валили? – пронеслась череда вопросов, адресованная мне претендентами, ожидающими своей очереди.

– Всё отлично, даже сфотографировали, – немного растерянно произнёс я.

– Минус одно место, его взяли, – скупо, с грустью произнесла девушка с большим и толстым носом.

Я это тоже понимал, чувствовал всем нутром. Взяли! Так всё легко получилось, я поеду учиться в Германию!

Жизнь должна иметь постоянные стремления, быть в движении ежедневно, без остановки, напитываться ежечасно. Я жил по этому принципу всегда, и жизнь для меня была в радость.

Есть ли здравомыслие и сколько у него будет союзников? Как стать прямодушным, не доведя это до фальши? Как не скатиться к лести или хитрости в желании обыграть человека?

Предательство – урок для души, закаливание, укрепление через боль

Почему меня повезли в сторону этого курортного посёлка, мне было непонятно. Монастырь в Белогорском районе, я из Симферополя. Меня же доставили в региональное отделение с пугающим названием для всех. Только выводя из машины, мне как-то совсем робко и неуверенно предложили надеть наручники. Я понимал, что выбора у меня нет, перечить им не смел. Вот мой первый ужас от наручников, что-то сковывает твои руки, жесткое, холодное. Это всё прошло и через мою душу. Жуткое унижение для мужчины – руки, скованные наручниками.

– Простите, такие правила, – произнес молодой.

– Элита, умеют работать под интеллигентов.

Я поднимался первый по ступенькам к входной двери. Около входа меня окриком остановил старший. В момент разворота к нему он сфотографировал меня на свой телефон.

– Так нужно, обязательно, – не давая мне задать вопрос, проговорил он.

Что мне оставили, только принятие. Тогда я не знал, что это была подлость, для моей дальнейшей ломки и давления на меня. Фото на третий день, после моего ареста, разлетелось по интернету. С лживыми статьями о моём громком преступлении с группой высокопоставленных чиновников. Наручники и табличка с пугающим и грозным названием организации были тому подтверждение.

На входе нас встречал прапорщик в форме, который, сняв наручники, обыскал меня и тут же провёл в пустую комнату. Грязный, неухоженный кабинет, только два стула и стол, окна в решётках.

Дверь в кабинет была открыта и все сотрудники (их в это время было четыре человека) проходя мимо, останавливались и пристально смотрели на меня. Они не произносили ни одного слова, лица их были пусты и безучастны. Я же смиренно сидел, ожидая, сам не зная чего.

В кабинет зашёл высокий мужчина. Он, как и все, кроме встречавшего меня прапорщика был без формы. Помятый, как не с его плеча пиджак, сидел на нем неуклюже и смешно. Он кратко представился, как «зам» и тут же замолчал, глядя мне пристально в глаза. Я сидел на стуле и смотрел снизу вверх на него.

– Как же неудобно смотреть снизу вверх маленьким людям!

Только сейчас я понял, почему иногда взгляд моего сына такой смешной и растерянный. Это не внутреннее его состояние, это отклик тела на неудобную позу, отсюда и изменённая мимика лица, растерянная, просящая. Я понимал, какое лицо сейчас у меня, и всеми силами пытался не показывать своей растерянности. Во мне всё было мирно и спокойно. Он же смотрел на меня сверху вниз, лицо его от этого казалось строгим и зловещим. Зам как глыба навалился на меня без физического давления, визуально, морально. Он это знал, видел, пытался наслаждаться своим поведением и властью. Я это увидел, как бы со стороны. В годы изучения психологии в институте я научился не становиться участником мелких процессов, не входить в них, находясь вне их участия. Как бы видеть себя, процесс, других людей со стороны. У меня это получалось. Вот и сейчас мне всё было видно со стороны. Я сконцентрировал свой взгляд, собрался внутренне, и это сломило пристальный взгляд сотрудника.

– Вы поняли, куда вас привезли? – начал он.

– Это не полиция и не Следственный комитет, у нас другие методы и возможности, у нас все говорят. Мы ждём следователя, и я просто хочу с вами поговорить, пока есть время. Хочу дать вам шанс, зачем губить свою жизнь, карьеру. Вы хотите тюрьмы, чтобы ваши дети нуждались, а с женой спал другой мужчина? Вы этого хотите? – с нарастающим тоном и давлением без остановки продолжал сотрудник.

– У вас заберут бизнес, на него уже давно косятся конкуренты, в тюрьме лишат здоровья. Подумайте, пока вас не начал допрашивать следователь. Дайте показания на Петрова. Мы всё про вас и его дела знаем. На вас все уже дали показания.

Я молчал, моя душа и тело бунтовали. Вся моя сущность готова была броситься в драку. Рвать всех, кто будет на моём пути, против моей семьи, за эти злые, грязные и коварные слова. Он ведь реально говорил то, что может со мной произойти. Меня могут предать, разменять: мои друзья, жена, близкие, те, кого я по-настоящему люблю. Время испытаний не все могут пройти с достоинством. Мы все слабы, боимся чего-то и в этом теряем свои силы и самих себя.

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго.

Тихий шёпот, не мой, но очень близкий и знакомый мне голос произнёс эти слова глубоко в моем сердце.

– Я не один, я знаю, знаю это точно, не один.

От этого я был счастлив! Я понимаю, этому служаке надо было сделать мне больно, не прикасаясь ко мне. Разбалансировать, подавить, раздавить, напугать. Этого не произошло! Я был верен себе, своей жизни, опираясь на веру и заповеди Божьи.

Во мне был Христос! Исповедь и причастие давали силы и веру, были нужны мне в эти дни как никогда. Вот и промысел Бога: тем решением батюшки в храме, Он призвал меня на исповедь без моей воли, но волей Христа.

Сотрудник от меня отшатнулся, восторженный взгляд его потух, я понял, что интерес ко мне у него пропал.

– Наденьте на него наручники, закройте дверь, пусть ждёт следователя, – выходя в коридор, громко распорядился он.

После предательства моя душа как будто умирает. Почему это происходит опять со мной? Меня тоже предавали и делали это очень близкие мне люди. Моя опора внутри сыплется на мелкие кусочки, которые я не имею сил собрать в скором времени. Боль в душе нестерпима, почвы больше нет, всё рушится во мне в одно мгновение. От боли и отчаяния моя душа кричит в глубоком одиноком молчании. Через предательство прошли все. Кто-то предает своих, себя, свои идеалы, подменяя их новыми выгодными условиями. Другие – свои цели, настоящие мечты, забирая надежду у других. Предательство – это всегда выбор человека.

Что происходит в этот момент с ним, служакой, с его душой и сердцем? Говорит ли в нём голос его совести и чести? Есть ли страх перед Богом?

Я понимаю, это всё от малодушия и слабостей людских. Каждый в этом сможет найти и своё оправдание. Предают только близкие люди и близких, предают там, где есть доверие. Доверия с чужими людьми нет, значит, и предавать некого. Сколько раз тебя будут предавать, сколько раз прощать, если любишь человека, уважаешь, веришь ему? Столько вопросов…

Учусь прощать, любить, верить, но, возвращаться к ним, предавшим тебя людям, необязательно. Вера и доверие без дел – пустые слова, всё надо подтверждать своей жизнью и делами. Предательство – урок для души, закаливание, укрепление через боль. Так нас врачует Господь своей мудрой отцовской любовью.