Чтение онлайн

Всякий дворянин, даже немного достаточный, ездил в гости верхом, хотя бы расстояние к дому знакомого было в несколько шагов. Ходить пешком считалось за стыд, исключая случаев, когда являлись ко двору и отправлялись в церковь. — Не ездили зимой, потому что лошади не были подкованы. Женщины не ходили далее ворот: они ездили верхом, садясь на седла, сделанные наподобие шотландских стульев, которые делались гладкими из березового дерева; узды не блистали роскошью. Муж редко ездил со своей женой, разве в церковь или в день свадьбы. В конце XVI столетия верховая езда была любимым гуляньем женского пола. Когда царица Ирина, супруга царя Феодора, выезжала из Кремля, тогда все знатные дамы провожали ее верхом: в белых поярковых шляпах, похожих на епископские клобуки, и обшитых тафтою телесного цвета, с лентами вокруг; в ферезях с золотыми пуговицами и длинными висячими до плеч кистями [334] .

Самым лучшим увеселением не только дворян и бояр, но великих князей была звериная и птичья охота. Звериная ловля приучала юношей к перенесению голода, зноя и холода, подвергала их трудностям, опасностям и часто смерти. Владимир Мономах сам говорит о себе: „Любя охоту, мы ловили зверей. Я вязал своими руками в густых лесах диких коней, вдруг по несколько. Два раза буйвол метал меня рогами, олень бодал, лось топтал ногами; вепрь сорвал меч с моего бедра, медведь прокусил седло; лютый зверь однажды бросился и сбил с ног коня подо мною; несколько раз я падал с лошади, два раза разбил себе голову, повреждал руки и ноги. Я сам все то делал, что мог приказать другим: смотрел за конюшнею, охотою, ястребами и соколами“ [335] .

Андроник Комнин, император греческий, перенимал многие русские обычаи: он любил нашу звериную ловлю и бегание взапуски [336] . Ловля зверей была у нас любимым занятием в самой еще древности. Великие князья с удовольствием проводили праздное и скучное время в охоте, из них в. к. Василий даже был пристрастен к звериной травле. Увидев государя в поле, говорит Герберштейн, мы оставили своих лошадей и подошли к нему. Он сидел на гордом коне в терлике парчовом, в колпаке высоком, осыпанном драгоценностями и украшенном золотыми листьями, которые развевались как перья; на бедре его висели кинжал и два ножа; за спиною, ниже пояса, кистень. С правой его стороны находился казанский царь Шиг-Алей, вооруженный луком и стрелами, а с левой двое молодых князей: один из них держал секиру, другой булаву или шестопер; вокруг них находилось более 300 всадников. Сначала охотились ловлею зайцев в лесу, неподалеку от Москвы. Государь предоставил первую честь спустить собак важным сановникам и послам: императорскому Герберштейну и польским Кишке и Богушу. На каждого зайца нападало по четыре собаки. Государь был весел и хвалил ловцов. В короткое время поймали более 300 зайцев. Потом последовала соколиная охота. Для этого пускали кречетов: бить лебедей, журавлей и других птиц. Кречеты по тонкому своему чутью открывали, где летали ловимые ими птицы. — Пускали ястребов и соколов из породы орлов, и тетеревов, которые были замечательны тем, что они по крику узнавали фазанов и преследовали их с быстротой. Они черные, величиною с гуся, и брови у них красные. Затем вызывали охотников бить медведей. Отважные ловцы бросались на зверя с деревянной рогатиною. Если медведь его ранил, то он являлся к государю и, показывая ему свои раны, говорил смело: „Государь! Я ранен“. — „Я тебя награжу“, — отвечал великий князь. Он приказывал его вылечить и щедро одаривал платьем. — Вечером мы все сходили с коней и для нас разбивали шатры на лугу. Государь, переменив свою одежду, разговаривал весело с боярами в своей палатке об удачной и неудачной ловле того дня. Слуги разносили кориандр, миндаль, орехи и сахар; все преклонялись пред государем и брали; потом пили за его здоровье мед и вино [337] . Любимой забавой царя Феодора был медвежий бой. — Диких медведей, ловимых тенетами или в ямах, держали в клетках. В назначенный день для забавы собирался двор и множество народа к тому месту, где предстоял бой. Место обводилось глубоким рвом для безопасности зрителей и чтобы ни зверь, ни охотник не могли уйти друг от друга. Являлся отважный боец с рогатиной, и тотчас выпускали медведя, который, увидя своего врага, становился на задние лапы, ревел и с отверзтою пастью бросался на него. Охотник стоял неподвижно: он наблюдал его движения и одним сильным размахом вонзал рогатину в зверя, а другой конец ее прижимал ногою к земле, чтобы разъяренный медведь не ринулся на него. Яростный зверь лез грудью на железо, которое орошал своею кровью и пеною, грыз и, если не одолевал, то падал на бок со страшным стоном и обливался кровью. Народ провозглашал радостными восклицаниями имя победителя; его представляли царю и потом поили вином из царских погребов. Каждый охотник бил зверя в грудь; в случае промаха он бы<ва>л им изуродован, и это случалось часто. Счастливец был доволен тем, что оставался в живых, и не получал никакого награждения, кроме того, что его поили. Раненым выдавалось награждение, а жены и дети растерзанных содержались на царском иждивении [338] .

Пристрастие русских к охоте считалось благородным занятием, и потому оно сделалось всеобщею потребностью. В половине XVII века было сочинено даже особое наставление для охотников сокольничьего пути [339] .

Были особые чиновники, которые смотрели за охотою, а именно ловчие и сокольничие. Ловчие разделялись на ловчих рязанского и московского пути; последнему были подчинены городовые. Ловчий равнялся нынешнему егермейстеру. — Сокольничий смотрел за кречетниками, ястребами и другими охотниками; его звание равнялось обер-егермейстеру.

Бояре много раз силились отклонить Петра I от воинских забав, коими он занимался с любовью еще в малолетстве. Выхваляя псовую и птичью охоту, они хотели его пристрастить к ней. Малолетний государь не любил этой забавы, но в угодность им согласился однажды поохотиться. В назначенный день собрались любители охоты. Государь благодарил их за усердие к нему и сказал, что он желает поохотиться с ними одними, но для этого они должны отпустить своих слуг, с коими неприлично им разделять удовольствие. Бояре одобрили. Государь, повелев отдать собак своим господам, приказал прислуге удалиться с поля. Вельможи, приняв собак, пришли в крайнее расстройство; собаки, коими они не умели управлять, подбегали под ноги лошадей и их пугали. Испуганные лошади носили всадников по полю, других сбивали, а иных, державших на своре собак, сбрасывали с себя. — Позабавившись, государь возвратился в село Преображенское. На другой день он назначил птичью охоту, для этого пригласил прежних охотников; но некоторые из них были изувечены и лежали в постели, а другие не явились. — Царь спросил у явившихся: не хотят ли они еще поохотиться с ним? Они все отказались. Тогда государь сказал им: не лучше ли нам быть воинами, нежели псовыми охотниками? — Я царь, а слава царя в благоденствии народа; охота же есть слава псарей [340] . Хотя Петр I искоренял эти забавы, отнимавшие полезное время от занятий, однако вельможи не отставали от охоты. Петр II был с намерением увлекаем к псовой охоте. Гр. Остерман, его наставник, бывший потом государственным вице-канцлером, много раз жаловался на князей Долгоруковых, что они поселили в государе страсть к псовой забаве; отвлекали его от государственных дел, чтобы только самим управлять. — После смерти Петра II навсегда исчезла охота в царственном доме: она осталась между любителями-помещиками, которые, живя в деревне, занимаются ею от нечего делать. — Там охотники, отправляясь на ловлю зверей, поют с неизъяснимой радостью любимую ими песнь, которую помещаем здесь по ее приятному голосу и плавному звуку:

Есть охотники по обязанности, например, в Сибири и других лесных местах, где бьют пушных зверей и вредных диких: медведей, волков и пр. — Но это доставляет пользу промышленникам: от них мы получаем меха для одежд. Существовавшая же прежняя охота убивала время и отклоняла от образования. — Соколиная охота исчезла еще в конце XVII века.

Не менее любимую забаву богачей, вельмож и царей составляли еще игры и пение скоморохов. Царь Феодор тешился ими в свободные часы: после обеденного отдыха и пред ужином. — При дворе нашем соделались впоследствии шуты необходимыми. Из великих наших венценосцев Петр I и Екатерина II держали их, но по другой причине: они многое узнавали от них, чего не могли услышать от приближенных. Вельможи держали для собственного удовольствия шутов, которые забавляли их во время обедов смешными рассказами и часто кололи и намекали на своих господ не в бровь, а прямо в глаз. В старинные годы даже думали, что обеденная пища скорее переваривается, если вдоволь насмешат записные шуты. Ныне это уже не в обыкновении; их места заняли карлики, которые ходят со своими патронами рука об руку или носят за ними зонтики. Карлики заменили род собачек: они то забегают вперед, то отстают сзади.

Шуты не только у нас были в почести, но во всей Европе до половины XVIII века — тогда была на них мода.

Великокняжеское семейство следовало общему древнему обыкновению: сидеть дома и заниматься домашними делами, потому оно проводило всю свою жизнь во дворце. Царицы и царевны выезжали в закрытых колымагах или каптанах; их никто не мог видеть, кроме прислуги и определенных особ. Для вскормления царевичей и царевен выбирали кормилицу честную, добрую и молоком здоровую, которая целый год жила вверху у царицы. По истечении года жаловали ее мужа, если он из дворян, в городские воеводы, или дарили вотчиной; мужьям же из другого сословия назначали жалованье и освобождали их от оброка. — Потом приставляли к детям мамку из честных боярынь или из старых вдов благородных, а из другого сословия назначали няньку и прислужниц. По достижении царевича пяти лет определяли к нему боярина знаменитого, умного и тихого; в товарищи ему назначали окольничего или думного, а в слуги и стольники набирали однолетних с царевичем; в учителя избирали тихих и нравственных. — Наследник престола показывался народу, являясь со своим родителем только в церковь или на игры, и то не прежде пятнадцатилетнего его возраста. Тогда нарочно приезжали из дальних городов, чтобы его увидеть. Государевых сыновей обучали чтению, письму, исчислению, шахматной игре, истории, географии и закону Божиему. Впоследствии стали учить греческому, латинскому и немецкому языкам. Многие из великих князей славились еще в отдаленное время знанием языков. Всеволод I (живший в конце XI века) говорил на пяти языках. В. к. Михаил I знал совершенно греческий и латинский языки и говорил как на природном. Он любил чтение книг и ученых мужей. В. к. Константин I окружал себя учеными, собирал книги и покровительствовал просвещению. В столице своей Владимире-на-Клязьме он основал училище, подарил для него свой дворец и снабжал всеми пособиями. В. к. Михаил Юрьевич говорил на греческом и латинском яз.; князья Ярослав Галицкий, Роман Смоленский, Святополк Новгородский и другие служили примером образованности и учености. Кн. Владимир Волынский, за особую его ученость прозван философом. Он собственноручно списал „Апостол“, „Пролог“ в 12 месяцах, „Четью-минею“ в 12 месяцах, „Триод“, „Октоих“ и „Служебник св. Георгию“ [341] . Иоанн IV превосходно знал всеобщую историю и богословие и в споре с хитрым иезуитом Поссевином о правилах церкви он пристыдил его при многочисленном собрании.

Дети царя Алексея получили уже воспитание европейское, и по совету врачей стали их учить верховой езде, стрелянию из лука и занимать телесными упражнениями. — Зимой они катались на салазках с ледяных гор, устроенных внутри дворца. Со времени Петра I совершенно переменился образ воспитания.

Женский пол вел скучную, единообразную и сидячую жизнь, которую разнообразили сенные девушки своим пением и играми. Кроме свойственных женскому полу занятий, их ничему не учили; но они любили заниматься приготовлением притиранья; ежедневно посещали церковь, скрываясь от народа. Цари и царицы проводили все время своей жизни в благочестивых обрядах. Набожный Феодор едва успевал одеться, как являлся к нему священник с крестом в руках: он сперва благословлял его, потом прикладывал крест ко лбу, щекам и наконец давал ему самому приложиться. После приносили для наступившего дня образ Святого, и его ставили вместе с прочими иконами, коими были обставлены все стены внутренних покоев. Царь начинал креститься и клал земные поклоны пред всеми образами. По окончании этого обряда священник окроплял иконы, а потом царя освященной водою. После утреннего моления государь навещал супругу и шел с нею в придворную церковь, отсюда в приемную залу, а потом в девять часов в другую церковь для слушания обедни, которая продолжалась около двух часов. После обеда он ходил к вечерне и, ложась спать, молился. Каждую неделю он ходил в монастырь.

Никто не мог похвалиться, говорит Маерберг, чтобы кто видел царицу или царскую дочь, ибо они не оставляли комнат до самой своей смерти; редко обедали вместе царь с царицей, придворные служители не смели приближаться к государыне. Если царственные особы кушали вместе, то лишь вечером, когда не было придворных. Дочери царские оставались безбрачными; им запрещалось выходить замуж за неправославного, потому они поступали в монашеское звание, в коем умирали. Никого из посторонних не пускали во дворец, кроме родственников, доверенных особ и прислуги; внутри и вне дворца стояла многочисленная стража [342] .

Было великим праздником для женского пола, когда мужья из уважения к почетным гостям дозволяли своим женам приходить после обеда в столовую и подносить каждому гостю по чарке вина, за что от каждого они получали поцелуй [343] . Когда же выходило несколько жен к гостям еще до обеда, тогда гости становились у дверей: жены приветствовали их небольшим наклоном головы (это называлось малым обычаем), а гости кланялись им в землю (большим обычаем). Хозяин, кланяясь в землю гостям, бил им челом, чтобы они изволили целовать его жену, но гости просили его, чтобы он целовал прежде. Потом гости один за другим, кланяясь женам до земли, подходили и целовали каждую в губы; поцеловав же, отступали на несколько шагов назад и опять кланялись в землю; поцелованная благодарила каждого наклонением головы. Затем жена хозяина подносила гостям по чарке двойного или тройного зеленчика; чарка бывала мерою в четверть кварты. Хозяин между тем упрашивал гостей, чтоб они изволили пить вино из рук его жены, но по прошению гостей хозяин приказывал выкушать жене, после пил сам, и наконец подносили гостям. Пред питьем и после питья каждый гость, отдавая чарку, кланялся в землю. Кто не пил водки, тому подносили кубок романеи или ренского. Обнесши кругом, хозяйка раскланивалась и шла в покои своих гостей. — Женский пол никогда не обедал вместе с мужским, исключая близких родственников и свадеб. За обедом пили после каждого кушанья по чарке водки, романеи, ренского, пива поддельного, простого и разных медов. Когда подавали на стол круглые пироги, тогда выходили невестки и замужние дочери или жены ближайших родственников; гости же, встав из-за стола, становились у дверей и кланялись им; мужья жен кланялись и просили гостей, чтобы они целовали их и приняли вино из их рук. Поцеловав жен и выпив вино, гости садились за стол, а жены отправлялись в свои покои. — Дочери не выходили к гостям, и их никому не показывали; они жили в особых дальних покоях. После обеда хозяин и гости пили за здоровье друг друга и потом расходились по домам. Таким точно образом обедали жены, угощая взаимно напитками; за их столом находились девицы, но никого из мужского пола [344] .