Чтение онлайн

Но сегодня я понял одно. Прошлое должно остаться в прошлом и прекратить быть аргументом в моем настоящем.

Именно поэтому я здесь. Впервые. На могиле брата.

Я сижу на гранитном выступе скамьи, потирая ладони и разглядывая плитку под ногами.

Все еще не осмеливаюсь посмотреть ему в глаза. Рядом стоит бутылка. Но я борюсь с желанием открыть ее. Недавно я уже чуть было не сорвался в то самое ощущение, где нет места ни мыслям, ни чувствам. Свобода и алкоголь. Соблазн вернуться в то состояние был велик. Если бы Алевтина не пришла ко мне той ночью, я бы упал в самое болото. Но она спасла меня от срыва. И я благодарен ей за это. А сейчас я должен сам отказаться от легкого пути. Отказаться притуплять чувства алкоголем. Я хочу поговорить с братом, будучи трезвым. Ему бы это понравилось. Он не переносил пьяных людей.

Глубоко вздохнув, я провожу ладонью по волосам и сжимаю их в кулак. Пытаясь не задохнуться от удушливого смешка.

— Ты бы не одобрил, — сглатываю и, сжав бутылку крепче, отставляю в сторону. — Прости, что принес с собой алкоголь. И вообще… — Качаю головой. — Прости меня за все.

Я ощущаю настолько разрушающую боль, что мои зубы едва ли не крошатся от того, как я их сжимаю.

Запрокидываю голову и смотрю на звездное небо, совершенно не чувствуя холода осенней ночи.

— У тебя вся жизнь была впереди... — Голос тяжелый, царапающий горло, словно каждое слово это крючок, который я вытаскиваю из себя. Наверное, я мазохист, потому что продолжаю: — Лучшие твои годы. Как ты мог отказаться от всего, что у тебя было?

Что-то ложится на мое плечо, а потом сжимает его, словно пытается поддержать. Кадык дергается. Наверное, я схожу с ума, но, возможно, мне именно это и нужно для разговора с братом. Я тяжело сглатываю и прикрываю глаза, когда слышу его голос.

— Да, наверное, я чертовски облажался. Но не я один, старичок. Свои лучшие годы ты тоже упустил. А их больше не вернуть. Зачем ты занимаешься самоуничтожением? Что тебя так угнетает?

Старичок.

Так он всегда меня называл.

Я задыхаюсь от того, насколько весело звучит его голос в моей голове. Как раньше. Будто он и правда прямо сейчас сидит по левое плечо и улыбается широкой улыбкой. Ему она шла. Всегда веселый и беззаботный, горящий жизнью, словно бенгальский огонь, по крайней мере, таким он был… как же все так изменилось…

Стискиваю край гранитной скамейки до побеления костяшек, а потом провожу рукой по волосам, пытаясь подобрать слова. Но на ум ничего не приходит.

— Я видел родителей.

Желваки на моих скулах напрягаются. Я хочу услышать его голос еще раз.

— Как они?

Больная улыбка растягивает мои губы, и я опускаю голову, отчаянно покачивая ей.

— Не могут забыть тебя.

— Передай им, что у меня все хорошо.

Улыбаюсь, а у самого глаза жжет от тяжести слез, которая давит на веки.

— Ты сам-то как?

— Не знаю. Все изменилось. Вроде все так же, но все изменилось.

— А по мне, ты все тот же ворчливый старик.

Губы натягиваются до боли в скулах, и я не выдерживаю — прыскаю со смеху. Кажется, мы это делаем одновременно.

— Я так скучаю по тебе, — сдавленно выдыхаю и вжимаю ладони в острые выступы за неимением возможности обнять его. — Все бы отдал, чтобы вернуть тебя, — Втягиваю носом воздух и с трудом проглатываю горький ком в горле. — Я так и не смог заменить тебя родителям. — Смеюсь. Так громко, что ловлю себя на истерике. — Заменить, — поджимаю губы и качаю головой. — Разве это возможно вообще… Какой же я идиот, — провожу ладонями по лицу и давлю подушечками пальцев на веки.

— Ты должен простить себя, брат, и жить дальше.

Сжимаю челюсти до зубной боли.

— Думаешь, я не пытался?

— За что ты винишь себя?

— За все, — на одном выдохе.

— Она всегда любила тебя, Хаким. Я видел это.

— Это не давало мне права делать то, что я сделал. Я все испортил. Я виноват перед тобой, Рус. За то, что переспал с твоей любимой девушкой. За то, что исчез. За то, что игнорировал, когда ты так нуждался во мне. За то, что не пришел попрощаться. — Тяжело сглатываю и чувствую вкус слез, которые все же ускользают из моих глаз. Но я раздраженно стираю их с лица. — Если бы ты знал, как я жалею об этом. Все бы отдал, чтобы вернуться и все изменить.

— А я не хочу, чтобы ты возвращался. Я хочу, чтобы ты жил дальше.

Киваю, чувствуя, как дергается мое горло.

— Вы даже говорите с ней одинаково.

— У нас бы все равно ничего не вышло. Она слишком скучная. Тебе в самый раз.

Представляю, с каким веселым выражением он говорит эти слова.

Но ничего не отвечаю. Больно — пиздец.

— Ты любишь ее?

Молчу.

— Если любовь можно описать как многолетний процесс гниения, то да. Люблю. И, кажется, я уже дошел до стадии разложения.

— Не знал, что ты романтик.

Мои плечи сотрясаются от тихого смеха, а потом я говорю то, чего, наверное, не стоило произносить вслух:

— Она беременна. — Сжимаю волосы на затылке. — Видел бы ты, в каком она состоянии из-за меня, воскрес бы только для того, чтобы двинуть мне по роже.

— Думаю, Паша с этим справится за меня.

Киваю несколько раз, ощущая, как губы кривит болезненная улыбка. А потом в горле нервно перекатывается кадык, и я дергаю челюстью.

— Я был слишком жесток с ней. А теперь не знаю, как все исправить.

На несколько минут я погружаюсь в тишину ночи, нарушаемую лишь шелестом листьев.

— Пообещай мне кое-что.

Я набираюсь смелости и поворачиваю голову, позволяя тупому удару размозжить место, где раньше было мое сердце. Потому что прямо сейчас я вижу брата, смотрю на него и хочу сделать все, лишь бы этот момент не заканчивался. Плевать, даже если это галлюцинация.

— Что угодно, брат.

Говорить тяжело из-за охватившего горло жжения.

— Не пей больше никогда. Я хочу, чтобы ты прожил долгую счастливую жизнь, Хаким. Проживи ее за меня. Люби ее и вашего ребенка. Люби и не оглядывайся на прошлое. Важно только то, что впереди. Ты ведь знаешь… Я люблю тебя.

Горькая усмешка застревает в горле, и, прикрыв глаза, я отворачиваюсь и позволяю горячим слезам процарапать мои щеки.

— Обещаю, — сдавленно хриплю я. — Я обещаю, Рус.

А когда я открываю глаза… больше не вижу его. Пустота.