Чтение онлайн

— Назад! — кричит Денис, заслоняя меня.

Лысый бросается вперед. Они с охранником падают на пол, сцепившись. Перекатываются. Я вижу — лысому тяжело. Охранник, мощный, как шкаф, перехватывает его руку, наваливается сверху. Лицо человека, который пришел с Денисом, искажается — он теряет хватку. Дэн выхватывает пистолет, прицеливается… Нет, ему нельзя стрелять!

И тогда я понимаю, что нет ни времени, ни вариантов.

Бросаюсь обратно к пустой тумбочке, чтоб ее! Пусто. Ни вазы, ни даже пульта. Только короткий железный подсвечник на стене. Я рву его с креплений, ломаю ноготь. Больно-то кааак! Всхлипывая, возвращаюсь обратно! Подхожу и, сжав обеими руками подсвечник, бью охранника по затылку.

Удар — звонкий, хрустящий.

Мужик валится, медленно и неуклюже. Лысый отшатывается. Дышит тяжело, смотрит на меня.

— Быстро учишься, — хрипит он.

— Я способная, — уже отвечаю без эмоций.

Дэн смотрит на меня. Я не узнаю этого взгляда. Он совсем другой. О чем Денис думает, я не знаю.

На улице тепло и тихо. Воздух насыщен запахом хвои. Солнце уже село, но брусчатка еще горячая. В кронах деревьев шуршат поздние птицы. Слишком мирно для дома, из которого мы только что сбежали.

Мы садимся в машину. Внутри прохладно. Окна затемнены. Двигатель гудит, мы плавно выезжаем с парковки на асфальтовую дорожку.

— Ты приехал... — срывается с губ.

Он не сразу отвечает.

— Обещал же. Если бы ты исчезла, а я ничего не сделал... я бы не смог с этим жить.

Он не смотрит на меня. Только на дорогу. Держит руль крепко. Очень крепко.

И я чувствую — впервые за все это время — я больше не боюсь.

ДЕНИС

Мы решаем перекантоваться в квартире, которую нашли через Огнева. «Безопасную хату». Скромная двушка на последнем этаже кирпичной пятиэтажки, окна выходят на заросший двор. Там, во дворе, сушатся чужие простыни и мяукает чужой кот, как будто за эти дни наш мир не перевернулся.

Настя спит в комнате. Просто легла и вырубилась, не переодевшись, не спросив, где полотенце или вода. Как будто кто-то выключил ее изнутри. И я понимаю — это не слабость. Это то, что бывает после предельного напряжения. Когда ты все выдержал. А потом — не нужно больше. Просто наступает время пополнить резерв.

Огнев молча заваривает кофе. Садится на табурет, протягивает мне чашку.

— Ты не поверишь, кто привез мэра в клинику, — говорит он. — Частная реанимация. Выкуплена его партнерами еще три года назад. Медкарты — фальшивые. Фиктивный диагноз: острое нарушение мозгового кровообращения.

— Инсульт?

— Не настоящий, но документы уже вброшены в реестр. Типичная отмазка: больной, ни в чем не виноват, следствие мешает лечению.

— Я понял, — реагирую медленно. Мои силы тоже на исходе. Подношу чашку к губам, жадно делаю глоток.

Огнев смотрит на меня внимательно.

— У него за дверью три охранника с лицензиями службы охраны. И еще — адвокат, который связывается напрямую с прокурором округа. Мы туда не сунемся.

— Я и не собирался, — отмахиваюсь. — Мы зайдем с другой стороны.

Он понимает. И улыбается.

***

В квартире темно. Только экран ноутбука светит на лицо Насти. Она проснулась — сама. И теперь сидит, скрестив ноги, сосредоточенно перебирает видеофайлы. Руки дрожат чуть заметно, но движения четкие. Она снова в себе. И я тоже. Почти.

— Вот, — торжественно произносит она. — Здесь видно, как охранник хватает меня за плечо. Вот, как я говорю «Пустите». Вот — как он блокирует дверь. И вот — когда я остаюсь в комнате одна. Секунды, Денис. Но в этих секундах — вся правда.

— Ты хочешь выложить?

— Прямо в ленту. С подписью: «Мэр города. Режим — насилие». Без лишних каналов, без блогеров, без вездесущих журналистов. Пусть сразу видят. Пусть комментируют. Пусть горит.

Она смотрит на меня. Впервые — прямо. Без страха, без маски. Нам не удалось забрать себе все записи. Людям Ольховского — не удалось все подчистить.

— За это растопчут, — подмечаю я. — Ты это понимаешь?

— Да. И пусть. Только я теперь не одна. Верно?

Я не отвечаю. Просто касаюсь ее плеча. Решительно. Крепко. Чтобы знала: да. Не одна.

Через три часа видео уже разлетается по всем лентам. Без монтажа, без эффектов. Просто правда. Запертая женщина, крики за кадром, охрана, блокирующая двери. Видно… много чего видно. Настя нарезала материал умело: ничего лишнего, только то, что невозможно не почувствовать кожей.

Комментариев — тысячи. Подписки летят. Каналы, которые два дня назад молчали, теперь визжат как резаные. Берестовский судорожно строчит опровержение: «Дезинформация», «Монтаж», «Провокация». Но поздно. Видео говорит громче.

Ольховский все еще лежит в палате с белыми шторами и фарфоровыми стаканами. Огнев говорит, мэру приносят фруктовые пюре и ставят капельницы с витаминами. Он — «тяжелый пациент». Его никто не может допросить. К нему никого не пускают. Но перед его глазами — экраны. На которых крутится наше видео. И комментарии. И цитаты. И он знает, что уже не контролирует ничего.

— Что теперь? — спрашивает Настя, когда мы остаемся вдвоем. Она стоит у окна, опершись ладонями на подоконник, спина напряженная. Я не вижу ее лица, но чувствую: ей нужно больше, чем просто план. Ей нужна точка опоры.

— Теперь он будет договариваться. Но он уже проиграл. Он не выдержала правды. Теперь каждый его шаг будет только слабее.

Она поворачивается ко мне. Глаза уставшие, но ясные. Ни дрожи, ни покорности. В них — сила, которую я, кажется, потерял когда-то. И которую так хотел вернуть.

— А ты? — спрашивает она. — Ты не боишься, что я все сломаю? Что на этот раз я не выдержу и уйду?

Этот разговор когда-то должен состояться. Почему не сейчас?

Я подхожу ближе. Настолько близко, что чувствую, как от ее кожи поднимается тепло. Мы стоим почти впритык. Но не касаемся.

— Боюсь, — честно говорю я. — И не только тебя. Себя тоже. Потому что когда ты ушла — все рухнуло. Я делал вид, что живу, но это было не так. Без тебя… я перестал быть собой.

Ее подбородок дрожит. Она поджимает губы, как будто держит себя, чтобы не расплакаться или не закричать. А может — чтобы не сказать лишнего.

— Я так злилась на тебя, Денис, — шепчет она. — За то, что ты меня не слышал. За то, что я с тобой задыхалась. А без тебя — умирала. За то, что не кричала. Что не умела просить. Я просто... ушла. И стало пусто.