Чтение онлайн

И только сейчас замечаю это. Сладковатый, душный аромат начинающих преть цветов. Как будто они перестояли в вазе и теперь сильно просятся в мусор.

Но цветов нигде нет. Я оглядываюсь ещё раз. А потом смотрю себе под ноги.

Оказывается, я целую вечность топчусь по ярко-красным лепесткам, которыми усыпан весь пол прихожей.

Это что ещё за…

Чихаю. Раз, другой.

Дышать становится трудно, нос мгновенно закладывает. Я не выношу розы, у меня на них аллергия. Особенно когда запах такой, словно они лежат здесь неделю.

Прикрыв нос рукавом, с битой в руке, прохожу по усыпанному коридору.

Надеюсь, что подарок для темноволосой девицы, потому что не может же Коля…

— Проси меня, любимая. Я был кретином, но исправлюсь, — с подвыванием заявляет Коля, стоя в кухне на одном колене. — Я выгнал эту тварь, больше никто не разрушит наше семейное счастье.

Застываю как вкопанная. И дело даже не в том, что Коля едва помещается в нашей кухне, где между столом и гарнитуром полметра свободного места. И не в том, что меня выносит от вони цветов с увядшими лепестками. И даже не потому, что розы эти он набрал явно по дешёвке, учитывая, в каком они состоянии, усыпал ими всю квартиру и заставил ими все вазы. Они, кстати, стоят здесь же на кухне.

Нет. Всё это фигня.

Гораздо больше меня деморализует то, что Коля голый. Совсем. Даже без трусов.

— Скажи, что прощаешь меня, любимая. Я сделаю всё, чтобы мы снова были вместе.

Только пока получается наоборот.

— Тебе же так нравится романтика. Это всё для тебя.

— Это тоже? — интересуюсь с нервным смешком, показываю в сторону его приподнятого органа.

— Это — особенно, — радуется Коля, думая, что я его простила.

А у меня форменная истерика от происходящего.

Романтика? Да, я люблю. Свечи и полумрак спальни, красивые рестораны, номер в отеле с панорамными окнами, хриплый шёпот и сильные руки, нежные покусывания спины и плеч, касания, взгляды…

И необязательно все пункты вместе, можно по отдельности. Хотя бы раз в месяц выйти куда-нибудь и насладиться друг другом, а не вечными разговорами о работе, пробках по утрам и «Ма-аш, у нас закончилась туалетная бумага».

Но, мать его растак, романтика — это не трахающийся с чужой девицей муж. И не он же с висящим членом и прилипшим к коленке лепестком бывалой розы.

— Не подходи, — давлюсь я истеричным смехом.

— Брось, Машунь, — Коля переходит на соблазнительный шёпот.

По его мнению, соблазнительный.

— Я хочу тебя порадовать.

Подняв биту, я позорно отступаю в прихожую от такой радости.

— Уходи. Пожалуйста.

Прошу в перерывах между кашлем, швырканьем и нервными смешками.

— Нам же было так хорошо вместе, — продолжает этот недоказанова.

А я вдруг понимаю, что это было не «хорошо», а привычно, безопасно и ровно. Без особых страстей, внезапных поцелуев, потому что невозможно сдержаться, без мурашек по позвоночнику от накатившего желания, без спонтанного секса перед выходом на работу.

Мне казалось, это то, что нужно после выворачивающих отношений с Громовым. Секса в ванной, пока гости собирались на его день рождения. Прыжков с парашютом. Минета на ночной парковке, когда приехали за вином, но очень захотелось. Внезапного: «Завтра летим в Питер, возьми зонт».

— Нам не было хорошо, — качаю головой, и даже аллергический насморк отступает. — Иначе ты не залез бы на свою девицу.

— Это случайность, Машунь. Я всё осознал.

Между нами бита, на Коля давит на неё всей массой. Понимая, что не выдержу, прижимаюсь спиной к входной двери.

— Это конец, Коля. Наш.

Он протестующе рычит, бита проскальзывает между нашими телами, а я зажмуриваюсь, когда проваливаюсь спиной в пустоту.

А попадаю в сильные, уверенные руки.

— Бить надо так, малыш, — над ухом звучит шёпот, от которого мурашки по всему телу.

А в следующий момент Громов перехватывает падающую биту, коротко замахивается, и Коля, закатив глаза, оседает на пол. И я едва не следую за ним.

— Ты совсем больной, Громов? — сипло.

Потому что Коля хоть изменник и дурак, но смерти от собственной биты точно не заслуживает.

Вырываюсь из объятий, но это мы уже проходили. Если Громов не хочет отпускать, я могу из кожи вылезти, толку не будет.

— Ты его убил!

Коля на полу не подаёт признаков жизни. Пытаюсь рассмотреть, поднимается грудь на вдохе или нет, но перед глазами всё плывёт.

— У меня впереди интересная и насыщенная жизнь, двух лишних лет для отсидки в ней точно нет, — хмыкает Громов. — Жив полудурок, башка крепкая, а бил я не сильно. Так что давай успокаивайся, трусики-маечки собирай и пошли отсюда.

— Это мой муж!

Повернувшись, бью Громова кулаками по груди. Хочется сделать ему так же больно, как когда-то было мне.

— Мой! Муж! А ты левый мужик.

— Поэтому тебя так кроет? Потому что я левый мужик?

Он перехватывает мои руки, легко встряхивает, ловит взгляд.

— Я знаю, как ты выглядишь, когда жизнь рушится. На шее бьётся едва заметная жилка, руки стиснуты добела, и глаза — самые красивые и самые несчастные. Так что сделал этот мудак? Изменил?

Каждым словом по больному месту.

И хочется спросить, откуда бы ему знать, раз мою жизнь разрушили только раз. Он.

— Мало я ему выдал, — усмехается Громов, не требуя больше ответа.

Раньше он прекрасно читал всё по моему лицу. Видимо, навыки сохранились.

— Ты не простишь его, малыш. Так какой смысл растягивать.

А я, наконец, беру себя в руки. Встряхиваюсь, подхожу к Коле, но Громов прав, тот просто в отключке. Невидящим взглядом осматриваю пожухлые лепестки. Даже цветочной вони уже не чувствую. Фокусируюсь на мощной фигуре Громова, стоящей в дверях всё ещё с битой в руке.

— Растягивать что?

— Наше примирение, — как ни в чём не бывало отзывается тот. — Мы и так потеряли достаточно времени.

— Мы? Потеряли?

В голове щёлкает тумблер, переключая меня в очередную стадию эмоциональных качелей.

Громов в моей жизни всего каких-то несколько часов. Полдня! А я уже не в себе. Реву, злюсь, теряюсь, давлю неправильное, дикое желание поддаться.

Нет уж. Не в этот раз. Я учусь на собственных ошибках и не наступлю на Громова дважды.

— Ты променял меня на карьеру, — качаю головой и поднимаюсь. — Так, вперёд. Твоего высочайшего внимания ждёт целый филиал. Только подумай, Громов! Пятьдесят три не окученных тобою женщины готовы растечься лужей у ног нового столичного спеца.