Чтение онлайн

— Подобно тому, как наступить на мозоль "Телефону и радио США"?

— Да, в самом деле есть такие мозоли, на которые неразумно наступать.

— Можете вы мне сказать кое-что, м-р Димс? Ну, скажем, я отказываюсь от вашего предложения. Скажем, я говорю вам, делайте ваше злое дело, глотайте меня, и, предположим, вы меня захватили и я остаюсь за бортом. Кому же вы собираетесь поручить руководство этим бизнесом? Вам, м-р Димс?

— Я не предполагал этого делать…

— Кто будет руководить студиями и выпуском картин?

— Мы полностью удовлетворены, как м-р Сондорф руководит студией. Мы не видим причины, почему бы он не мог продолжать, особенно учитывая семейные связи.

— А, скажем, если он не захочет работать на вас? Вы знаете, что вы берете на себя, принимая эти дела? Вы принимаете целую кучу заводов, недвижимость, театры, оборудование и таланты, но что пользы для вас в этом, если вы не можете заставить это работать? "Сейерман-Интернешнл" — это люди, которые работают на "Сейерман-Интернешнл", и это люди, которые выбраны, воспитаны и направлены мной и Александром Сондорфом. Без нас вы получите только банки с красками, а ими может работать только Леонардо да Винчи, вы собираетесь стать им?

— Напрасно вы думаете, что мы недооцениваем фактора таланта, напротив. И, как я сказал, у нас нет причин предполагать, что м-р Сондорф, какое бы вы решение ни приняли, мог быть отстранен и мы могли бы ему помешать продолжать дело на новой основе.

— Мы подумаем об этом, м-р Димс. Мы рассмотрим это. Всего вам доброго.

Вилли поднялся и вышел. По пути в свою квартиру он перегруппировал свои мысли, как генерал перегруппировывает свою разбитую армию, и придумал новую линию атаки. Почему это не пришло ему в голову раньше? Он еще может разбить их. Вернувшись домой, он сразу же бросился звонить Александру в Голливуд.

Единственное, что мог видеть из башни Александр, это был океан. Когда дом был построен по проекту старой испанской миллионерши, которая восхищалась работами Гауди, башни в готическом стиле были чисто декоративные. Построив спиральную лестницу, Александр превратил одну из башен в жилую комнату, полностью уединенную от дома, откуда и открывался вид на океан. Со дня смерти Пауля он проводил здесь большую часть времени. Это была очень простая комната: у одной стены койка, у другой — стол с письменными принадлежностями, диктофон и несколько стульев. Он поднимался сюда отчасти ради покоя, а отчасти чтобы избежать подавляющей его роскоши всего дома. У Сьюзен была страсть собирать вещи. Из путешествий по Европе она привозила гобелены, сундуки времен Тюдоров, венецианские балюстрады, алебастровые часы, средневековые доспехи, запрестольный образ, который она превратила в туалетный столик с зеркалом, даже испанский потолок, который пленил ее воображение. Широкие коридоры дома были уставлены, как почетным караулом, статуями разных стилей; довольно хорошие образцы соседствовали с рухлядью, которую можно было заставить купить только очень богатых американцев или тех, кто очень спешил. Сьюзен делала свои покупки оптом и в спешке, и после этого, на досуге, зачастую выбрасывала вещи, когда успевала их рассмотреть и когда ей указывали на их никчемность люди, которых она считала "авторитетом". В результате интерьер дома непрерывно менялся. Временами это оказывало обескураживающее действие. Александр мог войти в комнату, которой он не пользовался несколько недель, и обнаружить, что, если раньше она была итальянской музыкальной комнатой, то теперь здесь господствовал стиль старинной английской таверны. В этом вечно меняющемся доме и пристрастии Сьюзен к ее играм, он никогда не был уверен, в какой из четырнадцати спален она спит в данную ночь, будет ли это тщательно задрапированная постель королевы Анны или монастырская койка в выбеленной комнате под распятием из Мадрида. Теперь у него не было вкуса к ее играм, и он держался подальше от того, что считал частью дома, принадлежащей Сьюзен, а это была большая часть дома. Со времени смерти Пауля приступы страха все учащались. Он виделся с очень немногими людьми, встречи с посторонними истощали его почти до обморока, и в таком состоянии он был особенно подвержен приступам страха. Он еще руководил студией, но так, чтобы ему там не появляться. Все, что было отснято за день, приносили ему домой и показывали в проекционной комнате. Присутствовать разрешалось только Стефану Рейли и миссис Браун. Решения Александра диктовались либо миссис Браун, либо на диктофон и затем передавались в студию по эстафете курьерами, которые постоянно дежурили у него. Иногда он давал распоряжения по телефону, но чаще всего его пожелания и решения передавались им через Стефана Рейли.

Александр очень похудел, то, что он ел, ему приходилось заталкивать в себя, и часто после этого его рвало. Его худоба подчеркивала выпуклость скул и впалость щек — это было фамильной чертой с отцовской стороны. Из-за худобы его глаза казались еще больше и темнее, по контрасту с бледной кожей. Доктор Феллоуз, который навещал его каждый день, беспокоился все больше. Он настаивал, чтобы Александр на время прекратил работу и взял отпуск, чтобы поправиться. Но Александр отвечал ему с тонкой болезненной улыбкой, что отпуск не лекарство от ипохондрии. Напротив, он может ее усилить, если он прекратит работать, и вовсе умереть от безделья. Хотя он предохранял себя от вторжения внешнего мира, он общался с ним, передавая свои пожелания и решения с помощью диктофона, телефона, через Стефана, и пока он мог помешать Сьюзен забираться по спиральной лестнице в башню, он был в безопасности. Он всегда мог позвонить миссис Браун и позвать ее, чтобы сделать ему инъекцию, если ему понадобится. Из окна башни он смотрел на океан, на эвкалиптовые деревья в саду, на друзей Сьюзен, прибывающих на обед, а больше он ничего не хотел. Рано утром, задолго до того, как просыпалась Сьюзен, он гулял в обнесенном стеной участке сада, в твердой уверенности, что ему не нужно ни с кем разговаривать. Он мог дышать свежим воздухом и наблюдать, как встает солнце. И тогда пульс становился реже, до 80 ударов в минуту, до приемлемых 80 ударов. Он мог вернуться в свою башню и продиктовать свои первые распоряжения на этот день. Известие, что Вилли направляется к нему, чтобы обсудить неотложное дело, нарушило его равновесие, он пытался отговорить Вилли, но без успеха — Вилли должен прибыть сюда через четыре-пять дней. Стаффорд Димс, из организации Кейба, тоже был в дороге, чтобы встретиться с Александром. Чего они хотят от него? Он ни с кем не хотел иметь дела, он мучительно старался не думать о Пауле, но даже когда он отгонял от себя этот ужасный образ, все равно что-то стояло перед его взором, вроде поблекшей фрески, и нембутал на ночь не избавлял его от сновидений. Часто ему снилось, что к нему в дом приходят следователи и осматривают комнаты, которые были незнакомы Александру, только что поселившемуся в них, открывают сундуки, ризницу или люки, которых он никогда не видел раньше, и обнаруживают рассыпающиеся в прах останки тела Пауля. Иногда Александр убегал от этих следователей и удирал из дома только для того, чтобы обнаружить, что сад, улицы и все окрестности изменились, что улицы по-другому называются и окрестности — это совсем другие окрестности и что исчезли знакомые дома и потому он не может вернуться в свой собственный дом, который тоже куда-то переместился.

Миссис Браун только что сделала ему инъекцию и кончила мерить его давление. Оно продолжало оставаться низким, поэтому он чувствовал все время слабость.

— М-р Рейли здесь, — сказала она, — хотите его увидеть?

— Попросите его подняться.

Стефан вошел, болезненно хмурясь.

— Как вы, Александр?

— Не особенно хорошо. Есть что-нибудь?

— Ну… — Стефан смотрел на него изучающе и озабоченно. — Да так, ничего, но мне придется вас встревожить.

— Ну что вы, Стефан, что случилось? Дела студии меня не встревожат.

— Это совсем не дела студии, Александр, я не уверен…

— Теперь вы пробудили мое любопытство, — сказал Александр, — и должны сказать мне. Неудовлетворенное любопытство, говорят врачи, мне очень вредно.

— Вы просили меня разузнать о Джанет Деррингер, — сказал Стефан.

— Да, да. Вы узнали?

— Я пытался узнать, что случилось с ней за последние дни. Это была почти какая-то проклятая тайна. В отеле понятия не имели, где она. За квартиру все еще платили, но ее там не было несколько недель. Александр, я не знаю, можно ли в вашем теперешнем состоянии…

— Что вы, Стефан, не обращайте на это внимания.

— Но я все же ухитрился разыскать ее.

— Да?

— Она находится в таком месте, которое называется санаторием Кронера.

— Она больна?

— Санаторий Кронера, Александр, это довольно фешенебельный сумасшедший дом.

— О Боже мой!

— Подождите секунду, она не сумасшедшая. Я уверен, что она не сумасшедшая. Я провел некоторую проверку и узнал, что санаторий доктора Кронера — это очень, очень дорогое место. В основном для эксцентричных пожилых дам и джентльменов, которым выпала несчастная доля быть очень богатыми и которых кто-то хочет убрать с дороги. Некоторые из тех, кто там находится, действительно сумасшедшие, другие — не такие уж сумасшедшие, а третьи вовсе в своем уме. Польза этого места в том, что вы можете туда поместить любую из этих категорий, если вы готовы заплатить. В случае с Джанет Деррингер… — Стефан ждал. Он изучал Александра, прежде чем продолжить. — В случае с Джанет Деррингер… Кажется, она пыталась покончить с собой. Она была обследована двумя врачами и признана нездоровой, в результате ее поместили в учреждение доктора Кронера. Но мне пришел в голову очевидный вопрос: как она могла допустить, чтобы ее туда отправили? И почему все это секретно? Вот что я узнал за последние четыре дня. Счета оплатил Вилли Сейерман, а два врача, которые освидетельствовали ее, на самом деле очень и очень сомнительны. Это звучит неправдоподобно, я знаю, и невозможно поверить, что такие вещи случаются, но совершенно очевидно, что ее освидетельствовал и запихнул туда Вилли Сейерман…

— Почему? Что, действительно…

— Я догадываюсь, если девушка распространяет бестактные записки о причинах самоубийства, в то время как Сейерман беспокоится о впечатлении, которое он произведет в обществе и в Вашингтоне, его незапятнанная репутация… Это единственное объяснение, которое я мог придумать, Александр. Это подходит. Кто обратит внимание на слова девушки, признанной невменяемой? Слова, направленные против Вилли Сейермана? Она заявляет, что была его любовницей. Прекрасно — продукт расстроенного ума, мания величия.

— Я не верю этому, Стефан. Я не могу заставить себя поверить этому. Такого я не ожидал бы от Вилли.

— Александр, я потратил кучу времени, проверяя и перепроверяя. Я совершенно не сомневаюсь. Практический вопрос, что нам делать? Я подумывал о том, чтобы вызволить ее, но это нелегко. Того, кого однажды признали невменяемым… Чтобы снять диагноз, нужно очень многое предпринять, особенно если есть люди, готовые вам помешать увидеться с ней. Между прочим, заведение доктора Кронера даже не дало подтверждения, что она там. Они сказали, что идентичность их больных — это дело только самих пациентов и их родственников.

Александр встал с постели. От внезапного и резкого движения у него моментально закружилась голова и ему пришлось схватиться за стол, чтобы удержаться на ногах. Сердце колотилось, он закрыл на несколько мгновений глаза и попытался успокоиться, прежде чем заговорить. Он сомневался, сможет ли он спуститься по лестнице и добраться до автомобиля.

— Мы вызволим ее, — сказал он Стефану. Схватив в тот же миг внутренний телефон, он нажал на кнопку, которая соединяет его с гаражом.