Чтение онлайн

А тут и Соловей пришёл — я услышал его шаги на веранде.

— Снегом там все замело… До нашего дома никто дорогу не чистит.

— А у тебя… У тебя… — заикаясь начал говорить я.

У меня на уме был глупый вопрос — а есть ли у Соловья другие знакомые птицы, кроме Гамаюн.

Но этот вопрос из меня так и не вышел.

— Снег… Это очень хорошо, — промямлил я.

— Ты чего? — Соловей внимательно на меня посмотрел, — что случилось? У тебя такое лицо… — Он огляделся, — ты что снова где-то копался? Что такого ты мог… Или Морена? Здесь была Морена? Да?

Дико — но сейчас я, наверное, и Морене был бы больше рад. Только бы не сообщать Соловью, что его единственная родная душа, его любимая сестра лежит мёртвая, прямо тут, на кровати, под покрывалом.

— Нет, Морена пока не приходила.

— Тогда что?

— Там… На кровати… Видишь… Там…

Но Соловей уже бросился, он уже откинул покрывало — и отшатнулся. Я успел помолиться про себя чтобы это была не Гамаюн — но Соловей уже пластался на полу, и он не рыдал, нет, он рылся под кроватью.

И он вынырнул оттуда с ларцом. Трясущимися руками он открыл его, вытащил какой-то пузырёк, и капнул из него в закрытый птичий клюв.

— Давно ты ее нашел? — накинулся он на меня.

— Да только что…

— Зачем обратно накрыл?

— Я… Просто… Это кто?

— Это она! Она! Наверное, прилетела сюда за помощью, но не дотянула…

— Она умерла?

Но Соловей уже не слышал меня, он припал к перьям птицы и разразился рыданиями.

И в этот момент я твердо решил уйти. Это было уже слишком. В рыданиях Соловья я отчётливо слышал другие рыдания — Тамары. И слышать это было невыносимо. Я вышел на веранду — чайник уже кипел. Автоматически я выключил газ…

И мимо меня пробежал Соловей, он схватил чайник и вернулся в дом.

— Глеб, найди заварку!

Зачем ему в такой момент нужна была заварка я не знал. И твердо решив, что как только я найду этот злосчастный чай, то тут же уйду, сославшись, хотя бы, на Морену с летучими мышами, я вернулся в дом.

А в доме была она. Гамаюн. Девушка а не птица. Живая. Бледная, как бумага, худая, как из Освенцима — но живая. Он пила из чашки кипяток.

— Привет, — сказала мне она.

— Глеб! Нашел заварку?

— Не надо, — Гамаюн приобняла брата, — не надо. Ничего не надо.

И она слабо ему улыбнклась.

— Так вы не умерли? — спросил я ее.

— Ещё б немножко и умерла бы. Но вы успели вовремя.

— А Соловей не хотел сюда возвращаться.

Соловей бросил на меня возмущённый взгляд.

— Если б я знал!

— А я думал, вы умерли. Сколько вы здесь пролежали, под покрывалом?

— Не знаю, наверное, несколько месяцев. И я действительно почти умерла, я была тяжело, почти смертельно ранена и прилетела домой в поисках маминого лекарства… У неё был маленький флакон с живой водой и ещё один с мёртвой. Флакон с мёртвой водой я нашла, а вот с живой — не успела.

— Я его убрал, — всхлипнул Соловей, — не знаю, зачем. Перед отъездом решил навести порядок… И убрал под кровать.

— Я его не нашла, поняла, что умираю и легла. Накрылась… Не хотела, чтобы ты меня такой нашел.

— А кто вас ранил? — спросил я Гамаюн.

— Это не важно. Братик, Соловушка, мне надо лететь.

— Но ты ведь… Мы столько не виделись… Я думал…

— Так надо.

— Ты в плену, да? Мне Вася сказал. Ты не достала ему молодильные яблоки?

— Главное, братик, ты не давай Васе посылать за ними других птиц. Все птицы это наши братья и сестры, ты же это помнишь?

И Гамаюн встала. Она была совсем маленькой, ниже своего брата. И только копна длинных кучерявых волос делала её фигуру статной, даже царственной.

— Я сейчас улечу.

Она вышла за порог — всхлипывающий Соловей ее не остановил.

— Прощай, Соловушка!

И в следующий момент я услышал шелест крыльев — а мимо окна проскользнула чья-то большая тень.

— Ну вот я и познакомился с твоей сестрой.

Утро меня встретило натопленной печью, чаем с матрёшкой, свежим хлебом — Соловей сам его испёк. К хлебу были масло и яичница — Соловей с утра успел встать на лыжи и сходить в магазинчик, который находился в соседнем селе. Купил ли он там эти продукты или взял просто так — я не стал уточнять.

— У тебя здесь хорошо — сказал я, наблюдая в окно за хороводом снежинок, — тихо. Уютно. Печка топится…

— Дрова надо рубить самому, в лесу, воду таскать из колодца. Продуктовый магазин в десяти километрах. Мобильная связь — тоже. Интернета нет вообще. Если хочешь хлеба — пеки его сам, в магазин не набегаешься. Полоскать белье — на реке.

— А сушить на морозе, да? А я то думаю, почему наволочка так сильно свежестью пахнет…

— Все вы городские, романтизируете сельскую жизнь, — кисло улыбнулся Соловей, — Но что-то никто из вас в деревню больше чем на неделю не ездит. Ты утром спал — а я уже четыре часа как проснулся и все это время работал. И это ещё у меня скотины нет. В деревне надо работать так, как никто из вас никогда не работал и не будет.

— И все равно мне здесь нравится.

— По ночам здесь, бывает, ходят волки.

— Всегда любил волков.

— За что ты их любил то?

— Просто. Красивые… Стильные…

— На картинках в интернете они, конечно, стильно смотрятся, — скривился Соловей, — через прицел ружья — совсем по другому. Я тебе баню истопил.

— Что, правда?

— Ешь, мойся и пойдём.

Через два часа, сытый и мытый я прилаживал к ногам широкие охотничьи лыжи. Соловей закрывал дверь дома на замок. Он долго возился, то заходил в дом, то выходил из него, то пытался заглянуть в окно — за те сутки, что мы провели в этом доме, окна его успели покрыться морозным узором. Из трубы все ещё вился последний, тонкий дымок. Соловей давно уже закрыл дверь — но все стоял и стоял на крыльце.

Я тоже никуда не торопился. После всего что я пережил этот маленький домик в лесу казался мне кусочком мирной жизни, тихой гаванью, и что бы там не говорил Соловей — я готов был здесь остаться, хоть на неделю, хоть на год.

Другое дело что мои демоны, мои летучие мыши и Морена нашли бы меня и здесь.

— Держись за мной, — сказал Соловей, проезжая мимо меня на лыжах.

— Глаза мне завязать не хочешь?

— Ты все равно ничего не увидишь и не поймёшь.

Мы заехали в лесную чащу, которая начиналась сразу за домом Соловья. Высокие ели заснеженными пиками уходили ввысь, их нижние, ветви образовывали у сугробов пещеры из хвои и снега. Светило солнце. Я обернулся — дом все ещё стоял в окружении деревьев, он никуда не исчез. И я попытался запомнить его — его окна в резных наличниках, жестяную крашеную в красный крышу, белую печную трубу.