Чтение онлайн

отчаявшаяся. Нет их больше.

Таги-Усак, как вол в упряжке, исполняет теперь обязанности жреца в

царском доме и при усыпальнице почившего Уганны. Часто можно видеть его на

ступенях нового храма. Воззрившись в небеса, он вещает толпам собравшихся

о том, как бог-драконоборец Ваагн поборол злое чудище Вхнука, подосланного

коварным Белом убить божественного прародителя армян Гайка, когда тот впал

в дрему, отдыхая под раскидистой пальмой. И всякий раз он заканчивает

словами:

— Да будет вечно хранителем царя нашего бог Ваагн и спасет он его от

всех чудовищ!

Народу послушать Таги-Усака собирается видимо-невидимо. Особенно

много в толпе жрецов и жриц. Последние все трутся среди воинов, пытаясь

при этом завлечь их своими чарами.

— Э-эй, глянь на меня, может, я — твоя судьба!..

— Нет у меня судьбы, красотка, — парирует воин...

Жрицы хохочут, зазывно подрагивая телесами, воины со смехом

отбиваются от них...

Толпа ликует и развлекается.

* * *

Начиналось лето.

Обычно двор перебирался в прохладные выси Бюракна, прежде чем в

долине Евфрата воцарится изнуряющая жара. Но на этот раз повеления на

выезд в Бюракн не последовало, хотя зной уже давал знать о себе.

Мари-Луйс попробовала сказать Каранни, что придворные ропщут. На что

он, внимательно глянув на нее, спросил:

— Ты тоже ропщешь?

Она почувствовала оттенок холодного недовольства в его вопросе.

— Я твоя тень, царь армян.

А Каранни вдруг отчетливо ощутил, что в нем уже нет прежнего

расположения к жене, прежней теплоты.

— Ты ведь сама все решила. Сама наложила запрет и отстранила меня?..

Царицу больно поразило то, каким чужим он был в эту минуту. И голос

его и взгляд. В ней взыграло оскорбленное женское достоинство.

— Я верна своему обету, божественный. Если тебе неугодно мое

присутствие в твоем доме...

Каранни движением руки прервал ее.

— В таких случаях лучше молчать, моя царица!.. — и в голосе его

прозвучало уже явное неудовольствие. — Объяви изнеженным придворным, чтобы

и думать забыли о Бюракне. Я поеду туда один.

У Мари-Луйс сердце сжалось. Один или с Нуар? Казалось, земля уходит

из-под ног.

Ничем не могла она подавить в себе горечь отчаяния. Но вслух царю

своего подозрения не выскажешь. Власть ее, похоже, поколеблена, и

воздвигнутая ею преграда в их отношениях становится бездонной пропастью.

Последнее время она вновь и вновь убеждалась, что Каранни уже не

любит свою царицу. Рушилось все: и верность, и чистота. В замутненном

зеркале жизни Мари-Луйс видела рядом с собой лишь бестелесный лик

Таги-Усака.

Грозная буря взбушевалась в ее душе.

Вскоре Каранни, попрощавшись с царицей и двором, вместе с Нуар и в

сопровождении Драконова полка отбыл в летнюю резиденцию. Все происходило,

как подобало по ритуалу, с посещением храма с молебствием. Но Мари-Луйс

отчетливо видела, как царь спешил прочь из Куммахи, прочь от нее.

С отъездом мужа обида в душе Мари-Луйс обернулась безысходностью. В

бреду отчаяния она желала смерти Таги-Усаку, Нуар и всем-всем. Часами

мысленно разговаривала то с Таги-Усаком, то с Каранни. Молила последнего

не покидать ее, не порождать в ней неизбывной злобы. Корила, что забыл о

силе ее чар, что не знает и знать не хочет того, что это она бросила к его

ногам царя Мурсилиса. Только она, и никто другой!

В такой муке она проводила день за днем, лишь изредка приходя в себя

и пугаясь того, что становится рабыней чувственности, как последняя

храмовая жрица.

Жизнь стала непереносимой. Черные мысли, черные думы, душа полна

яда...

Каранни отбыл в летнюю резиденцию, и город словно вымер.

Он отбыл вместе с Нуар.

Царица приказала не зажигать вечерами огня в ее покоях и отгородилась

от всех и всего, как в клетку замуровалась.

* * *

Мари-Луйс сообщили, что верховный жрец Арванд Бихуни строит новый

храм неподалеку от столицы, в провинции Тил.

Царица взъярилась:

— В честь кого воздвигается?

— В честь бога Солнца и богини Нуар.

В свое время она разрушила храм бога Солнца и богини Нуар. И что ж,

теперь снова?..

— По чьей воле возводится этот храм? — спросила она.

— По воле царя Каранни.

«Как же она околдовала его, эта Нуар! О боги, не зря я решила

уничтожить вас!..»

Мари-Луйс стала необычно раздражительной, резкой. Часто просто

впадала в ярость, говорила так, что трудно было понять, что ей по нраву, а

что — нет. Часами простаивала перед зеркалом, вела споры со своим

отражением. Кто бы подумал — да и самой ей прежде и в голову бы не

пришло, — что отчуждение супруга может так ее потрясти.

Мари-Луйс не призвала к себе верховного жреца, ждала, пока сам

явится. И тот пришел, не заставил себя долго ждать.

Царица пригласила для участия в беседе несколько человек из

придворных. Арванду Бихуни она предложила сесть дальше всех, на последнюю

подушку. И он понял, что ему придется солоно, но, не подавая виду о своей

догадке, сел и довольно спокойно заговорил.

— Великодушная богиня Нуар добра и щедра к нам! — сказал он. — Ее

волею полнятся воды Евфрата, наливаются колосья наших нив!..

— Что это ты вдруг стал возносить хвалу преданной забвению Нуар? Есть

особая нужда?.. — спросила Мари-Луйс.

— Да, великая царица, есть нужда. В народе толки всякие. Люди боятся,