Чтение онлайн

Слуга провёл Ану-син через низкий проход в стене, которая отгораживала господский дом от «чёрного» двора, где были расположены кладовые, загоны для скота, клетушки с домашней птицей и каморки рабов. Откинув циновку над порогом одной из каморок, напоминавших пчелиные соты, слуга толкнул девочку внутрь. Ану-син упала от толчка на пол и осталась одна в непроницаемой тьме.

Она присела в углу каморки, обхватив колени руками. Спустя какое-то время взошедшая луна заглянула к ней сквозь прорехи в циновке над входом. Вдруг в серебристых лучах выступила из темноты чья-то фигура. Нет, устало подумала Ану-син, это мне просто мерещится. Но видение не исчезло: огромная фигура, с чем-то длинным и холодно блистающим, как сталь, в одной руке и корзиной в другой, приближалась к каморке девочки.

В тот момент, когда Ану-син уже была готова закричать со страху, она услышала знакомый низкий голос:

— Вздумаешь брыкаться, тебе же только хуже будет!

Ану-син промолчала, хотя, конечно, почувствовала что-то недоброе и неизбежное.

Аваса переступила порог, подошла к девочке с большим кухонным ножом и собственноручно начала отрезать ей волосы — прядь за прядью. Корзина быстро наполнялась густыми шелковистыми волосами, на которых мерцали бледным серебром лунные блики.

Девчурка больно закусила губу. Нет, говорила себе Ану-син, я не доставлю этой надутой гусыне радости видеть мои слёзы. Хотя в её больших чёрных глазах уже предательски блестела солёная влага. Она вспомнила, как мать с самого раннего детства учила её ухаживать за волосами, готовить для их мытья пенящуюся смесь из золы и глины, заваривать кожуру айвы для их укрепления, как аккуратно она стригла ослабленные кончики и бережно расчёсывала длинные пряди. «Волосы — это украшение каждой женщины, — повторяла Баштум, — а у таких бедных, как мы, красивые волосы и вовсе единственная ценность».

Ану-син затрепетала. На мгновение в сумерках ей почудились родные глаза и где-то совсем близко как будто прозвучал родной голос. Но тучное тело безжалостно кромсавшей ей волосы Авасы закрыло образ матери тяжёлым пологом.

Шуму — на аккад. языке «имя».

Дамкина — богиня-мать, почиталась как супруга бога Эа, повелителя свежей воды.

Аваса, которую Ану-син следовало называть бэллит — госпожой, взяла девочку в качестве домашней прислуги. В услужении семьи Залилума были девочки разного возраста: старшей из них едва исполнилось четырнадцать лет, а самой маленькой оказалась Ану-син. Девочки стирали и скоблили полы, чистили ковры и мыли посуду, ухаживали за растениями и обшивали не только семью Залилума, но и его менее зажиточных родственников. В обширном хозяйстве землевладельца работы всегда было более чем достаточно, но тяжелее всякой работы — поучения и придирки хозяйки, за которыми часто следовало какое-нибудь наказание. Собравшись поужинать под тростниковым навесом во дворе, девочки с замиранием сердца спрашивали друг друга, не разбил ли кто-нибудь из них посуду, не повредил ли любимые цветы Авасы, не оставил ли пятно на ковре и не забыл ли подшить отданную им на починку одежду. Таких счастливых дней, когда каждая из девочек выполняла свою работу, на взгляд Авасы, безукоризненно, выпадало очень мало. Достаточно было малейшего проступка, за который маленьких рабынь подстерегала порка розгами или пытка голодом.

Ану-син пришлось однажды выдержать пытку голодом: за лужицу воды в спальне хозяйской дочки, которую маленькая рабыня забыла промокнуть тряпкой. Чтобы как-то унять голод, девочка пила воду, однако это мало помогало. В то время, как Ану-син едва держалась на ногах от слабости, в животе у Авасы, учившей «злоумышленницу» уму-разуму, приятно урчало после сытного ужина.

Но наиболее тяжким наказанием — страшнее самой трудной работы и даже голода — была порка розгами. Просвистев в воздухе, заранее вымоченный в солёной воде гибкий прут огнём обжигал нагую девочку, а на следующее утро жертва Авасы поднималась с постели вся в пузырях, которые покрывали тело.

Для Ану-син же, которой пока удавалось избежать порки, нестерпимым было испытание, когда Аваса внезапно останавливала её и долго всматривалась в её лицо своими совиными глазами. О чём она думала? Какие мысли бродили в голове этой страшной женщины? Вспоминала ли она своё детство, видя в Ану-син себя, десятилетнюю? Или, может, сравнивала маленькую рабыню со своей дочерью, которой не посчастливилось родиться красавицей?

О единственной дочери Залилума и Авасы говорили, будто глаза у неё точно семечки из дыни, зубы как у верблюда, а рот, как горшок. К тому же Син-нури была калекой: однажды Залилум, глядя на подраставшую дочь, сильно рассердился из-за её уродства и так хватил её по ноге своим посохом, что перебил ей колено. С тех пор девочка хромала, вызывая жалость у кого угодно, но только не у своих родителей — ведь для них она стала обузой. Кто же возьмёт некрасивую хромоножку замуж?

Когда Ану-син впервые увидела Син-нури, её сердце сжалось от жалости: как же не посочувствовать бедняжке? А где-то через неделю после того, как Аваса ночью в каморке остригла её волосы, девочка увидела на голове Син-нури накладную толстую косу с вплетёнными в неё лентами и цветами.

— Что это ты, не выспалась? Всё у тебя из рук валится, — прикрикнула Син-нури, глядя на подметавшую двор девочку, из рук которой вдруг выпала метёлка из пальмовых листьев.

Ану-син покраснела, потом побледнела, глотнула слюну, поперхнулась. Она хотела убедить себя, что ошиблась, узнав свои кудри на голове у хозяйской дочки: разве её одну на всём свете боги одарили чёрными, как вороново крыло, волосами с оттенком стальной синевы?

Но Син-нури развеяла все её сомнения, когда рассмеялась ей в лицо злорадным смехом:

— Мне твои локоны больше к лицу, чем тебе, чумазая дикарка!

Кровь ударила Ану-син в лицо. Задрожали губы. А Син-нури прибавила с ухмылкой, словно добивала свою жертву:

— Ты должна быть благодарна моей матушке за милосердие! А то ведь, знаешь, как порой бывает? Схватят провинившуюся рабыню за косы и таскают до тех пор, пока она от боли вся слезами не зальётся…

Ану-син опустила голову и молча стояла под градом издевательских слов.

Доставалось ей насмешек и оскорблений ещё от одного из детей Залилума и Авасы — их старшего сына Киссара. Этот мальчик, курчавый, как баран, и задиристый, как молодой петух, не давал Ану-син прохода. Он дразнил девочку обидными словами, радуясь тому, что дочь раба-сирийца и сама стала рабыней в доме его родителей, а иногда просто ходил за ней по пятам, так что Ану-син не могла нигде уединиться. А однажды девочка даже заметила, как Киссар подглядывает за ней, когда она, спрятавшись в кустах, справляет малую нужду.

Лишь Убарсин, младший брат Киссара, тот самый мальчик, с которым Ану-син познакомилась на берегу, был не против оказывать ей покровительство. Убарсин не видел того, как Ану-син спасла его от ящера, и никто ему об этом не рассказал. Сама же Ану-син, помня о предупреждении Икиши (наставник мальчика иногда попадался ей на глаза), предпочла держать язык за зубами.

Случалось, Убарсин зазывал девочку в укромный уголок, угощал её лакомствами и твердил, что они должны держаться вместе.

— Мне нельзя дружить с такими, как ты, — говорил Убарсин доверительным шёпотом, — но ты мне ничего плохого не сделала, а других друзей у меня нет.

Ану-син слушала мальчика, но в душе недоверчиво усмехалась. Она не искала ничьей дружбы и тем более не нуждалась в покровителях из семьи Залилума. Ночами, лёжа в своей каморке, девочка мечтала о том дне, когда истечёт срок её кабалы и она сможет отомстить Залилуму за смерть Сима. Она пока не придумала, как именно это сделать, но верила, что через три года станет умнее и сильнее и тогда найдёт верное решение.

Стать умнее ей помог всё тот же Убарсин.

С наступлением месяца сивану* начались занятия в бит туппи — Домах табличек, где обучаться грамоте могли лишь дети из состоятельных семей. Старшего сына Залилум отправил в большой город Ур, где был знаменитый Холм табличек, как называли квартал писцов; младший же должен был только начать своё обучение в Доме табличек, который находился в соседнем с алу Поющие Колосья городке Адаб. От алу до Адаба можно было добраться пешком за час, и Убарсин уговорил родителей, что ему не нужен сопровождающий наставник и что он сам будет ходить в Дом табличек. Залилум похвалил сына, сказав, что тот становится настоящим мужчиной, храбрым и самостоятельным; Аваса же промолчала, поджав губы, будто уже тогда заподозрила что-то неладное.

Ану-син навсегда запомнила тот день.

— Вставай, лентяйка! — Чья-то грубая рука больно встряхнула её за плечо. — Ты слишком много спишь, а день уже начался!

Девочка вскочила и недоумевающе озиралась вокруг, протирая глаза и всё ещё не проснувшись. Обычно её день начинался после восхода солнца, но сейчас было ещё темно, только за горизонтом небо окрасилось розовым.

— Пойдёшь к старухе Эамун, — сердитым голосом продолжала Аваса, вперив свои круглые глаза в лицо девочки. — Принесёшь мне то, что она нальёт в этот горшок. Да смотри, чтоб ни капли не пролила!