Чтение онлайн

Врезался в чернолесье, — ни дерева, ни пня?

Когда б мотор взорвался, я руки перегрыз б!!

Я опьянел грозою, все на пути пьяня!

Если вообще можно оправдывать жестокости, то шофер был выброшен не напрасно

опьяневшим поэтом: безумная поездка на автомобиле кончилась «благостным

исходом» —

И вдруг, безумным жестом остолблен кленоход:

Я лилию заметил у ската в водопад...

И все изменилось в душе, обезумившей от скуки, не знающей куда себя девать, что

выдумать, чтобы ее залить:

Я упоен. Я вешний. Я тихий. Я грезер.

И разве виноват я, что лилии колет Так редко можно встретить,

Что путь без лилий сер...

Итак, вот отчего «грезер» выбросил шофера, и вот почему «грезер- ки» бесцельно

качаются в «гамаках камышовых», в которых «стоит лишь повертеться»:

И загрезится сердце:

Все на свете возможно, все для вас ничего;

Покачнетесь вы влево, —

Королев королева,

Властелинша планеты голубых антилоп...

Покачнетесь вы вправо,

Улыбнется вам слава,

И дохнет ваше имя, как цветы райских клумб...

Это бегство от жизни, от ее скуки, от «серых путей» в мечты, — а жизнь пусть идет

себе как попало!..

Шампанское в лилию! Шампанское в лилию!

Ее целомудрием святеет оно...

Я славлю восторженно Христа и Антихриста (Что нам до них!),

Душою обожженною восторгом глотка!

Голубку и ястреба! Рейхстаг и Бастилию (Что и до них?),

Кокотку и схимника! Порывность и сон!

В шампанское лилию! Шампанского в лилию!..

Но - больше всего, еще больше, чем мечты и лилии, - чувственность! Чем

изысканнее, чем мгновеннее, тем вернее: вдруг хандра и уйдет со своей проклятой

«стражи»!.. Но она не уходит, как бы ни становилась «душа-грезера — как рай —

нелепа»:

О, фешенебельные темы! от вас тоска моя развеется...

Нет! Не развевается. Все безвыходно кончается следующим, как называет поэт,

«квадратом квадратов», напоминающим по смыслу прежнее «в грехе забвенье»:

Никогда ни о чем не хочу говорить...

О, поверь! — я устал, я совсем изнемог.

Был года палачом, — палачу не парить...

Точно зверь заплутал меж поэм и тревог...

Ни о чем никогда говорить не хочу. .

Я устал... О, поверь! изнемог я совсем

ит. д.

Следующая за этим фатальным «квадратом» пьеса еще вразумительнее названа: «В

предгрозье». Вы вспоминаете при этом предисловие Сологуба о «грозе в начале мая».

216

Вот настоящее название для всей книги! Молодой поэт, несомненно, владеет даром

поющей речи — но это поет скучающая в «предгрозье» душа, и потому она поет не

просто, — а с хитростями и фокусами — от скуки душной. В поэзии его не слышны

раскаты грома - даже отдаленные, и книга его - не громокипящий кубок, уроненный с

неба. Когда пронесется гроза, упадет и ее кубок — поэзия великой веры и счастья!

А пока остается - от скуки, не зная куда девать себя, отдавать «наглые приказания»

шоферам и слагать демонические приветствия «ага- сферам морей»:

Вижу, капитан «Скитальца-Моряка»,

Вечный странник,

Вижу, как твоя направлена рука На «Titanic»...

Верю, капитан «голландца-летуна».

Враг боязни.

Верю, для тебя — пустить корабль до дна —

Страстный праздник...

Руку, капитан, товарищ по судьбе,

Мой дружище!

«Что делать, Фауст! Таков вам положен предел. Вся тварь разумная скучает... Зевай

и ты!...» - «Все утопить!».

Так переживается наше предгрозье.

Владимир Гиппиус

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ЖАЛЬ

«Русское слово» любезно прислало мне две книжки стихов поэта, пишущего под

псевдонимом Игоря Северянина, с предложением высказаться об этом новом и,

кажется, весьма многошумном явлении российского Парнаса.

К сожалению, просмотрев присланные книжки, вижу, что я в состоянии судить в

полной мере лишь о весьма незначительной части их содержания, а более или менее - о

части хотя обширнейшей сравнительно с первою, но все же слишком малой в общей

сумме страниц... О громадном же большинстве произведений г. Игоря Северянина

признаю себя совсем не способным судить, — по той простой причине, что не знаком с

языком, на котором они написаны. Словаря и грамматики языка этого

книгоиздательство, выпускающее сборники стихов г. Игоря Северянина, к сожалению,

не догадалось приложить к изящным своим томикам. Это - большая ошибка. Когда

Гоголь обнародовал «Вечера на хуторе близ Диканьки», он, имея в виду удобство

читателей, приложил к книжке словарь встречающихся в ней малороссийских речений.

Между тем малороссийское наречие гораздо ближе к русскому языку, чем то, на

котором по большей части пишет г. Игорь Северянин, иногда предаваясь этому

загадочному диалекту целиком, иногда делясь между ним и русскою речью.

О непонятной мне части я ограничусь лишь замечанием, что, судя по смешению в

языке ее латинских корней с славянскими суффиксами и флексиями, язык этот близок к

румынскому. Приблизительно таким наречием изъясняются музыканты румынских

оркестров после того, как проиграют сезона два-три в русских ресторанах и

увеселительных садах. Филологическая догадка моя о румынском происхождении

языка г. Игоря Северянина находит себе подтверждение в довольно час

том упоминании поэтом о румынской нации, и именно в ресторанной ее

разновидности. Например:

То клубникой, то бананом Пахнет кремовый жасмин,

Пышно-приторным дурманом Воссоздав оркестр румын.