Чтение онлайн

златополдень на чашку чая в женоклуб...

Или:

Офиалчен и олилиен озерзамок Мирры Лохвицкой,

Лиловеют разнотонами станы тонких поэтесс,

Не доносятся по озеру шумы города и вздох людской,

Оттого, что груди женские, тут не груди, а дюшесе...

К чему все это? И неужели это «поэтический образ»? Во всем этом много

гимназического задора и нет поэтической необходимости. Нет ее и в том насиловании

русского языка, которое Игорь Северянин возводит в систему. «Популярить изыски»,

«бурно бравурит весна», «драприть стволы» — к чему все эти «эксцессы в вирелэ»?

Надо пожалеть русский язык и избавить его от таких обогащений; а ведь Игорь

Северянин думает, вероятно, что он это новые горизонты открывал, когда писал такие

строки:

Вы постигнете тайну: вечной жизни процесс И мечты-сюрпризэрки Над качалкой

грэзерки

Воплотятся в капризный, но бессмертный эксцесс!

Все подобные «эксцессы в вирелэ» очень часто портят лучшие стихотворения

Игоря Северянина. Иногда выдержанное, прекрасное стихотворение вдруг обидно

пачкается намеренно грубыми мазками в конце; «деликатного» во всем этом очень

мало...

Вот пример - прелестное стихотворение «На реке форелевой»:

На реке форелевой, в северной губернии,

В лодке, сизым вечером, уток не расстреливай:

Благостны осенние отблески вечерние В северной губернии, на реке форелевой.

На реке форелевой в трепетной осиновке Хорошо мечтается над крутыми веслами,

Вечереет холодно. Зябко спят малиновки,

Скачет лодка скользкая камышами рослыми,

На отложье берега лен расцвел мимозами,

А форели шустрятся в речке грациозами...

Особое умение: двумя словами бесповоротно испортить все впечатление от

прекрасного стихотворения! И ведь, вероятно, очень горд собою, - деликатно и

изысканно выразился! «Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!» И эта

невозможная безвкусица заключает собой стихотворение, очарованию которого

поддаешься с первых же строк. «Благостны осенние отблески вечерние», — это

«настраивает». Малиновки «зябко спят»; «лодка», «скачет камышами»; «форели

шустрятся» — все это смело и верно, все это подлинное восприятие поэта.

Такого подлинно поэтического, иногда спорного, иногда сразу радующего и

покоряющего - немало у Игоря Северянина, и в этом все надежды на его будущее.

Люблю октябрь, угрюмый месяц,

206

Люблю обмершие леса,

Когда хромает ветхий месяц,

Как половина колеса...

Морозом выпитые лужи Хрустят и хрупки, как хрусталь...

Здесь я вижу лицо поэта. Я покоряюсь ему, когда он говорит про то, как перед

грозой «небеса растерянно ослепли, вытер, зашарахался в листве»; когда он говорит

про «морозом выпитые лужи», про «хромающий месяц» или про то, как «кувыркался

ветерок». Я нахожу среди книги «поэз» много выдержанных и ярких лирических

отрывков, мно- го «смелого» и «нового» — не только в плохом, но и в хорошем смыслу

рядом много гимназического задора и вздора, много ломаний,

сплошной «эксцесс в вирелэ», — но всюду талант, которому предстоит еще

победить самого себя. И недаром в минуту откровенности, поэт сознается:

Не покидай меня!
– я жалок В своем величии больном...

Это «больное величие» ему и предстоит победить прежде всего; без этого путь

вперед закрыт для поэта. И несмотря на то, что эта книга его «поэз» заканчивается как

раз бредом «больного величия» — «эпилогом», отчасти приведенным выше, - но все же

заключительные строки его позволяют надеяться, что на пройденный путь поэт уже не

вернется:

Не ученик и не учитель,

Великих друг, ничтожных брат,

Иду туда, где вдохновитель Моих исканий — говор хат...

Новый этот путь — единственный, на котором Игорь Северянин может пойти

вперед и преодолеть сам себя. До сих пор он только поэт площади, не воспевающий ее,

но рожденный ею; здесь он выделывает свое «мороженое из сирени», думая, что это

весьма «деликатное» кушанье для «площади», презираемой им. Он ошибается: это

кушанье грубое, хотя именно в грубости его — его вкус. Но было бы грустно, если бы

он век остался кричать на площади или разносить свое «мороженое из сирени» по

петроградским дачам. Он подлинный лирической поэт, и широкой путь его лежит от

«дачи» — к «природе», «от площади» — в леса, в поля, туда, «где вдохновитель его

исканий — говор хат». В силах ли только он свершить этот путь и перестать

выделывать свое излюбленное «мороженое из сирени?»

Иванов-Разумник

ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН

Нетрудно вышутить Игоря Северянина, низвести его на один уровень с Крученых и

Бурлюками, победоносно отразить его мнимые завоевания. Все так еще не прибрано и

не благоустроено у него на новоселье; едва ли найдется в его книгах хоть одно

стихотворение, не испорченное каким-либо нелепым трюком или просто первым попав

шимся под рифму выражением; И так много в ней лишнего, ненужного, случайного

или нарочитого, столько наивного задора и комического самообольщения, так мало

окончательно ценного и прочно установленного, что из лоскутьев ее можно состряпать

какое угодно попурри. Но над ней, надо всей ее досадной нескладицей и разлепицей,

как над мутным половодьем, над распутицей и бездорожьем пахучих мартовский

полей, веет духом весны, — над ней веет свежий дух поэзии, юный дух

нарождающегося поэта.

Какие шири! дали! виды!

Какая радость! воздух! свет!..

Что бы ни говорили староверы, Игорь Северянин одарен исключительным даром