Чтение онлайн

Вторая проблема заключалась в трудности создания убедительной программы, которая могла бы обеспечить микроэкономическую стабильность и проведение структурных перемен в стране, которая почти на протяжении века уделяла очень мало внимания проблемам дефицита, инфляции или праву собственности. По сравнению со странами Восточной Европы в Советском Союзе требовались более глубокие перемены. Западные экономисты буквально бродили в потемках, когда пытались оценить, не говоря уже о том, чтобы рекомендовать, политику, которая могла бы привести к изменениям в этих институтах.

Экономист Массачусетского технологического института и советник Явлинского Стэнли Фишер, ставший впоследствии управляющим директором Международного валютного фонда, размышляет: «Читаешь, как нас критикуют за то, что мы не понимали необходимости перестройки системы управления, и думаешь, что критики ошибаются. По правде говоря, никто не представлял, насколько трудной будет эта реформа управления с учетом бюрократических и других специальных интересов, существовавших в России. Поэтому я считаю, что неодооценивалась не необходимость, а трудность осуществления этих мер» {161} . [37] К тому же американские политические лидеры испытывали определенные сомнения в том, что Горбачев понимал насущность проведения радикальных экономических реформ и был готов пойти на них. Соединенные Штаты четко заявляли, что сначала Горбачев должен начать подлинные реформы и только потом он получит обещания помощи. Но даже весной 1991 года американские чиновники не были уверены в том, что Горбачев искренне принял идеи рыночной экономики, и продолжали выражать скептицизм в отношении возможности заключения сделки «Согласие на шанс» с Горбачевым {162} .

И наконец, был вопрос о том, где взять деньги. Японцы не проявляли энтузиазма в оказании крупномасштабной помощи Советскому Союзу, пока не будет урегулирован территориальный спор в отношении Курильских островов, оставшийся после Второй мировой войны. Немцы уже предоставили Советскому Союзу массированную помощь в качестве платы за воссоединение Германии и вывод советских войск. К тому же само воссоединение потребовало от правительства в Бонне огромных расходов. Джордж Буш шел на выборы в период, когда американская экономика находилась в полосе спада и правительство имело бюджет с огромным дефицитом. Таким образом, политический фон для предложений об оказании крупномасштабной помощи, да еще не кому-нибудь, а Советскому Союзу, представлялся администрации весьма неблагоприятным.

Весной и летом 1991 года Аллисон и Явлинской энергично лоббировали свой проект помощи в столицах западноевропейских стран и в Вашингтоне. В июле того же года состоялось историческое появление Горбачева на заседании «большой семерки» в Лондоне, где ему представилась возможность выступить с призывом об оказании Западом крупномасштабной помощи Советскому Союзу{163}. Однако ни американская помощь, ни помощь «семерки» не поступили. Если не считать небольших сумм на финансирование обустройства передислоцируемых войск, согласованных на переговорах о воссоединении Германии, американские представители тормозили рассмотрение просьб о помощи. Путч августа 1991 года вообще поставил крест на плане «Согласие на шанс».

После распада Советского Союза в декабре 1991 года возможности для проведения экономических преобразований в России радикально изменились. Осенью 1991 года Борис Ельцин назначил Егора Гайдара заместителем председателя правительства, ответственным за экономическую реформу. Гайдар привлек группу молодых радикально настроенных реформаторов, исполненных решимости провести в возможно короткий срок широкие рыночные реформы. Поскольку эта команда Гайдара предвидела (совершенно правильно), что ее пребывание у власти будет непродолжительным, она попыталась провести весь комплекс экономических реформ сразу — эта стратегия получила очень неудачный ярлык «шоковой терапии» {164} . Стратегия Гайдара предусматривала немедленный отпуск цен и полную свободу торговли. В то же время правительству нужно было контролировать расходы и денежную массу, чтобы как можно быстрее достичь макроэкономической стабилизации. За освобождением цен и достижением макроэкономической стабильности должна была последовать полномасштабная приватизация. По мнению Гайдара, этот план быстрого снижения роли государства был оправдан еще и тем, что российское государство, возникшее всего несколько недель назад, просто не обладало возможностью провести экономическую реформу административными средствами {165} . Другие варианты, требовавшие сильного государства, как, например, постепенное освобождение цен или проведение под контролем государства конкурентных аукционов по распродаже предприятий, в то время были просто неосуществимы. Поскольку Гайдар и его команда считали, что они пробудут у власти недолго, они хотели сделать как можно больше и как можно скорее. При проведении радикальных реформ Гайдар первоначально не рассчитывал на помощь Запада. Он ринулся вперед со своей программой либерализации цен и макроэкономической стабилизации без каких-либо гарантий помощи от Запада. Он достиг сокращения дефицита бюджета и снижения инфляции с 20% в январе до примерно 8% в августе 1992 года, еще до того, как в Россию стала поступать сколь-нибудь существенная помощь Запада. Он и его коллеги в новом правительстве просто не верили в то, что США будут вкладывать деньги в страну, которая еще недавно была главным противником Запада. Его первый опыт взаимодействия с представителями МВФ также настроил его и других коллег в российском правительстве скептически в отношении перспектив своевременных и позитивных действий со стороны МВФ. Консервативная бюрократия МВФ не спешила принять Россию в эту организацию. Более того, одной из первых рекомендаций фонда стало предложение о сохранении на территории бывшего СССР рублевой зоны, что, по мнению Гайдара, имело бы для России катастрофические последствия. Помощь и советы иностранных правительств и международных финансовых институтов намного отставали от темпа происходивших в России революционных преобразований. Сделанное в апреле 1992 года президентом Бушем и канцлером Колем заявление о предоставлении России крупной помощи вызвало энтузиазм Гайдара относительно возможных выгод от этого {166} . Сначала он и его коллеги думали, что Запад может незамедлительно предоставить крупную помощь для ликвидации дефицита и достижения сбалансированности бюджета, что даст России возможность взять под контроль инфляцию [38] . Российские реформаторы также надеялись, что западные правительства могут предложить России стабилизационный фонд для поддержки конвертируемости рубля, подобно тому как это было сделано в 1990 году в Польше. Многие эксперты считали, что такой внешний стабилизационный фонд был необходим, чтобы у России появились какие-то шансы достижения стабилизации в краткосрочной перспективе. Весной 1992 года Фишер и экономист Яков Френкель писали: «Общая финансовая помощь и поддержка программы платежного баланса пока не поступили. Такая помощь России, особенно в виде фонда стабилизации валюты, просто необходима для того, чтобы реформы могли набрать темп и работать» {167} . Масштаб, разумеется, должен быть различным. Если Польше для стабилизации валюты потребовался 1 млрд. долл., то российские представители и их западные адвокаты лоббировали создание для России фонда размером в 6 млрд. долл.

В конкретных условиях осени 1991 и весны 1992 года перед Западом были широко распахнуты двери для участия и оказания влияния на перестройку российской экономической системы и политического устройства. Вопросы суверенитета, которые так часто в других странах становятся камнем преткновения между донорами и получателями помощи, для российских реформаторов на этом этапе просто не существовали. Поскольку задача преобразования советской командной системы в российскую рыночную экономику была, пожалуй, самой амбициозной экономической «реформой», которая когда-либо предпринималась, российские реформаторы приветствовали интеллектуальную помощь Запада. Гайдару и его команде Запад был нужен как источник идей и знаний об экономической реформе. К тому же Гайдар и его команда в политическом плане были никому в России не известны. Они нуждались в поддержке Запада для легитимизации во внутриполитическом плане перед своими критиками в российском парламенте, а также перед президентом Ельциным. Если авторитетные фигуры из Всемирного банка, Международного валютного фонда или Белого дома скажут Ельцину, что его команда молодых реформаторов проводит правильную политику, его можно было убедить продолжить данный курс. В силу этого в тот период такие фигуры, как Андерс Аслунд, Дэвид Липтон и Джефри Сакс, оказывали прямое и весьма важное влияние, давая советы новому российскому правительству по проблемам макроэкономики. Одновременно в Государственном комитете по имуществу, который в то время возглавлял Анатолий Чубайс, команда западных советников во главе с гарвардским экономистом Андреем Шлейфером и американским адвокатом Джонатаном Хэем в тесном контакте с российскими специалистами разрабатывала законы и инструкции по приватизации [39] .

И хотя присутствие в Госкомимуществе этих иностранных (в большинстве американских) советников в конечном счете вызывало интуитивный протест российских националистов и коммунистов, это внешнее вмешательство во внутренние дела России продолжалось в течение нескольких лет. Позже через программы, поддерживавшиеся американским Агентством международного развития, американские консультанты работали непосредственно или по контрактам практически во всех российских правительственных учреждениях, связанных с процессом экономических реформ, включая Центробанк, Минфин, Минэкономразвития и Федеральную комиссию по ценным бумагам.

У Гайдара и его команды были сторонники в США, считавшие, что Запад получил историческую возможность навсегда похоронить коммунизм, которую нельзя упускать. Гарвардский профессор Джефри Сакс, один из самых рьяных проповедников активного вовлечения Запада, настойчиво проводил мысль о том, что международная помощь была необходимым условием экономических реформ в России: «Страны нельзя преобразовывать без щедрого и дальновидного участия международного сообщества». Оказав помощь Польше сделать прыжок в рыночную экономику посредством всеобъемлющего пакета реформ, проводимых одновременно, Сакс считал, что то же самое можно будет сделать и в России{168}. Однако масштаб помощи должен быть больше. По оценке Сакса, «пакет всесторонней помощи, включая стабилизационный фонд, поддержку платежного баланса и продовольственной помощи, обойдется в 1992 году в 15-20 млрд. долл.»{169}. Всемирный банк оценивал финансовые потребности России на 1992 год в размере около 23 млрд. долл., большая часть которых не могла быть обеспечена за счет внутренних источников. Неожиданным сторонником стратегии Сакса стал бывший президент США Никсон. Сравнив ситуацию Россия-Запад с дебатами о Китае и Западе в 50-е годы, Никсон предостерег политиков, что историки будут задаваться вопросом, кто потерял Россию, если реформы в России потерпят крах, а Запад в это время будет стоять в стороне. Канцлер Гельмут Коль тоже довольно активно старался убедить Соединенные Штаты занять более конструктивную позицию в вопросе оказания помощи российским реформам. Другие сторонники взаимодействия с Россией и оказания ей помощи проводили аналогию с «планом Маршалла», подчеркивая тем самым сложность ситуации и масштаб задач{170}. Не все, однако, поддерживали такой смелый подход. Например, такие экономисты, как Чарльз Вольф из корпорации «Рэнд», Мартин Филдштейн из Национального бюро экономических исследований и Джуди Хелдон из Гуверовского института, предлагали направлять в Россию группы специалистов для оказания технической помощи, но выступали против выделения правительственных субсидий. Они считали, что в России эти деньги будут потеряны, поскольку там отсутствовали основные рыночные институты. Эти консервативные экономисты считали, что, пока не будут определены основные «правила игры» в плане собственности, принят коммерческий кодекс и не будет проводиться здравая кредитно-денежная политика, помощь России будет просто питать коррупцию и задерживать проведение реформ{171}. Другие ставили на первое место российские инициативы, а не западную помощь. Министр финансов Германии Тео Фогель во время встречи с Гайдаром в апреле 1992 года в Вашингтоне убеждал своих западных коллег: «Мы должны ориентировать их на «самопомощь»… Мы должны дать им понять, что мы хотим помочь, но главная ответственность лежит на них». Другие считали, что членство России во Всемирном банке и МВФ будет иметь катастрофические последствия для российских реформ. Весной 1992 года Крэйг Робертсон из Центра стратегических и международных исследований категорически заявил: «Я не думаю, что любой совет, который МВФ может дать бывшему Советскому Союзу, будет стоить пару центов»{172}.

По иронии судьбы самым оживленно обсуждавшимся в администрации Буша вопросом после роспуска Советского Союза было не то, сколько США должны дать России, чтобы помочь ее возрождению, а сколько Россия должна заплатить долгов бывшего СССР. После большевистской революции 1917 года новый советский режим отказался от долгов царского правительства. Теперь Запад хотел позаботиться о том, чтобы российская революция 1991 года не вызвала такого же отречения [40] . Во время пребывания в Москве в сентябре 1991 года госсекретарь Бейкер постарался донести до Горбачева мысль о связи западной помощи с выполнением обязательств по предыдущим советским долгам. Встречаясь с Горбачевым 11 сентября, Бейкер изложил позицию США следующим образом. Во-первых, советское правительство должно очень аккуратно подходить к реструктуризации, поскольку, если Советский Союз утратит кредитоспособность, Запад не сможет обеспечить ему даже чрезвычайных поставок продовольствия и медикаментов. Во-вторых, советское правительство должно обеспечить свою «прозрачность» для «большой семерки» в отношении размеров своих золотовалютных резервов. Наконец, если рычаги управления экономикой будут передаваться республикам, им придется принять на себя и ответственность за долги Советского Союза {173} .

В ту осень для советников Бейкера вопрос долга не был приоритетным: советник Госдепартамента Роберт Золлик считал главным стратегическим вопросом создание микроэкономических основ рыночной экономики; директор аппарата планирования политики Дэннис Росс полагал, что необходимо использовать представившуюся историческую возможность и оказать существенную помощь новым демократам. Однако впервые с 1989 года, когда администрация Буша пришла в Белый дом, возглавляемый Бейкером Госдепартамент утратил контроль над одним из важных вопросов политики США в отношении СССР, в данном случае в пользу Министерства финансов, которое не было расположено проводить активную линию в вопросах оказания экономической помощи. Дэннис Росс вспоминает: «Если Бейкер хотел добиться чего-то от Буша, то никто не мог его остановить — ни Скоукрофт, ни Чейни. А [министр финансов Николас] Брэйди мог. Конечно, тут было сплошное соперничество, но Буш не хотел отдавать кому-то предпочтение и не желал, чтобы его ставили перед необходимостью выбора. И Бейкер знал, что нажимать не следует». «Но, не принимая решения, Буш тем самым вставал на сторону Брэйди», — добавляет Росс. И хотя Золлик время от времени возвращался к этому вопросу, он постепенно терял контакт со своими русскими партнерами. У него сложились тесные отношения с советником Горбачева Явлинским, но не было контакта с Егором Гайдаром и новой экономической командой, сложившейся вокруг Бориса Ельцина{174}.

Ведущую роль в определении экономической политики в отношении России играл заместитель министра финансов Дэвид Малфорд, занимавший этот пост с 1984 года. Помимо России он также отвечал за координацию политики в рамках «большой семерки». Он очень хорошо знал историю советских долгов и считал, что «проблема долгов в принципе очень прозрачна, и решается она в соответствии с определенными финансовыми реалиями». Более того, по словам одного представителя Госдепартамента, который достаточно тесно работал с Министерством финансов, «в то время все были согласны, что мы имеем дело не с бедной страной. Она являлась экспортером энергоресурсов. Но если она хочет тратить деньги на оборону, то это ее выбор. Она может и должна платить свои иностранные долги»{175}.