Чтение онлайн

Потом украинцы решили, что как суверенное государство Украина должна официально стать участником Договора СНВ. 7 апреля Бейкер позвонил российскому министру иностранных дел Козыреву, подчеркнув необходимость присоединения к договору всех четырех ядерных держав. Неделю спустя состоялся еще один разговор, и Бейкер сказал Козыреву, что Соединенные Штаты, прежде чем говорить с Кравчуком, хотели бы иметь твердую позицию России по отношению к договору. Тем временем Скоукрофт стал выражать беспокойство, что ратификация Договора СНВ может быть сорвана, если США будут настаивать, чтобы все три государства присоединились к Договору о нераспространении как неядерные государства, в то время как Казахстан проявлял несговорчивость и был готов опустить упоминание Договора о нераспространении в протоколе к Договору СНВ{140}. Получив четкие заверения со стороны России, представители Госдепартамента решили проявить твердость. Вскоре между США и Украиной начались интенсивные переговоры. С 28 апреля по 4 мая Бейкер восемь раз говорил с украинским министром иностранных дел Анатолием Зленко. Украинский министр выразил тревогу по поводу парламентского одобрения, говорил о необходимости гарантий безопасности и международного контроля над всеми сокращениями. Соединенные Штаты не согласились с последним требованием, поскольку хотели, чтобы украинское правительство само взяло на себя ответственность. Кроме того, Договор СНВ не предусматривал международного контроля{141}. Хотя ситуация с Казахстаном была еще не урегулирована, Бейкера и его команду больше беспокоила Украина. Казахский президент Назарбаев лучше контролировал внутриполитическую обстановку, чем Кравчук, у которого действительно была проблема с парламентом, подталкивавшим его к более националистической позиции. И, по мнению американцев, Назарбаев был более искушен в дипломатии, чем его украинский коллега. Наконец, между Россией и Украиной уже были конфликты по таким проблемам, как размещение Черноморского флота, и напряженность в отношениях двух стран возрастала{142}. В ходе визита в Вашингтон 19 мая 1992 г. Назарбаев заявил, что Казахстан подпишет договор на американских условиях.

23-24 мая Бейкер и министры иностранных дел Беларуси, Украины, Казахстана и России встретились в Лиссабоне для подписания протокола к Договору СНВ, в котором отмечалось, что «нероссийские» государства станут неядерными «в кратчайший срок и незамедлительно предпримут надлежащие шаги в соответствии со своими конституционными процедурами». В сопроводительном письме Кравчук от имени Украины взял обязательство избавиться от всего стратегического ядерного оружия в семилетний срок с момента вступления в силу Договора СНВ. Но даже во время церемонии подписания американская делегация не могла твердо сказать, что произойдет в конечном счете. Бейкер был настолько взбешен явным отступлением Украины в последний момент перед началом встречи в Лиссабоне, что в ходе разговора с украинским министром Зленко бросил телефонную трубку. И уже перед самой церемонией Зленко заявил, что не уверен, будет ли он подписывать договор. Бейкер накричал на Зленко, что если Украина не подпишет, то они лишатся американской поддержки. Бейкер утверждал, что отношения Украины с Россией улучшатся, если Украина откажется от ядерного оружия, и ясно дал понять, что если Украина не откажется, то ее отношения с Западом немедленно ухудшатся. И все же Бейкер был настолько не уверен в исходе, что решил не позволять другим выступать с заявлениями во время церемонии, опасаясь, что кто-то может отказаться от своих обязательств. Наконец, четверо вышли, и «шесть минут спустя» Бейкер получил то, к чему стремился, — обязательство, что на развалинах Советского Союза останется только одна ядерная держава{143}.

Там же, в Лиссабоне, министр иностранных дел Козырев предложил Соединенным Штатам и России взять на себя обязательства резкого сокращения численности стратегического ядерного оружия, чтобы на первой фазе в течение семи лет стороны сократили свои арсеналы до 4500-4700 единиц, а затем сделали еще более радикальный шаг и не позже 2005 года достигли бы уровня в 2500 боеголовок, полностью ликвидировав все межконтинентальные баллистические ракеты наземного базирования с разделяющимися головными частями (РГЧ). Как пишет Бейкер, предложение имело один существенный недостаток — оно было «значительно ниже того, с чем мог бы согласиться Пентагон». Русские же были обеспокоены тем, что они не смогут позволить себе реально осуществить это сокращение. И впервые они, похоже, проявили готовность отказаться от увязки вопроса о своих ракетах наземного базирования с РГЧ с вопросом об американских средствах морского базирования{144}.

В последующие недели Бейкер вел переговоры не с русскими, а со своими американскими коллегами. И он так характеризует бюрократов Пентагона, занятых контролем вооружений: «Им не нравится контроль над вооружениями. Разговаривать с начальниками штабов все равно, что рвать зубы»{145}. 4 июня Бейкер встретился со Скоукрофтом, Чейни и Пауэллом и попытался их убедить: «Они предложили нам как раз то, чего мы хотим и к чему еще никто не подходил так близко, — «ноль» по межконтинентальным баллистическим ракетам наземного базирования с РГЧ без уничтожения ракет с РГЧ морского базирования. Мы не можем позволить себе упустить этот шанс потому, что думаем, что нам нужны более высокие численные потолки. Конгресс и общественность этого не поймут»{146}. Чейни был настроен на другое; он хотел сделать совместную противоракетную оборону центральным моментом встречи на высшем уровне и связать процесс ликвидации ракет с РГЧ с прогрессом в области оборонных систем. Бейкер считал, что США на протяжении многих лет добивались «расстыковки» наступательных и оборонительных компонентов этого уравнения (начиная с предложений Горбачева увязать сокращение наступательных вооружений с готовностью Рейгана пойти на уступки в вопросах Стратегической оборонной инициативы) и теперь не могли отступить назад. Госдепартамент также считал, что Ельцин согласится на ликвидацию РГЧ лишь при условии, если США будут готовы опуститься ниже уровня в 4000 единиц{147}.

Потом Бейкер встречался с Козыревым 8-9 июня в Вашингтоне и 12 июня в Лондоне в попытке продвинуть переговоры. В Лондоне американская сторона в предварительном порядке согласилась с уровнем 3000-3500 боеголовок для каждой стороны в рамках второй фазы переговоров, но одновременно старалась добиться ликвидации к 2003 году межконтинентальных ракет наземного базирования с кассетными боеголовками. Козырев, в свою очередь, четко дал понять, что Ельцин не согласится с решением, которое потребует от России форсированного сокращения вооружений и будет обременительным для нее в экономическом плане {148} . 15 июня Ельцин прибыл в Вашингтон с официальным визитом. Одним из пунктов повестки встречи было подписание Заявления об американо-российском партнерстве и дружбе. В Белом доме Ельцин предложил постепенное сокращение боеголовок обеих сторон в рамках переговоров СНВ-2 до уровня 3000-3500 единиц. За несколько дней до этого Ельцин жаловался, что США пытаются повернуть дело в свою пользу и заставить его ликвидировать российские ракеты СС-18 без соответствующего сокращения американских ракет морского базирования. Однако к моменту встречи в верхах он уже сфокусировался на диапазоне 3000-3500 и в силу экономических причин был готов пойти на такие сокращения, которые, однако, были неприемлемы для США [35] . Он публично объявил о том, что должно было стать очевидным обеим странам много лет назад. «Каждая страна изберет численность, которая, по ее мнению, должна обеспечить ее оборону и безопасность. Таким образом, мы отступаем от зловещего паритета, когда каждая страна старалась из последних сил, чтобы не отстать от другой, что, например, в России привело к тому, что половина населения жила за чертой бедности» {149} . (Чейни был обеспокоен, что Конгресс заставит американскую сторону принять уровень в 3000 единиц, если русские пойдут на это, а Пентагон считал, что Америке нельзя было опускаться ниже 3500.)

После встречи Бейкер позвонил Бушу и сказал: «Думаю, что Вы примете предложение Ельцина. Это станет значительным достижением вашего президентства, но Вам придется заявить «жрецам» контроля над вооружениями, что Вы этого хотите. Я сделал все возможное, чтобы поднять этот камень на гору». Буш согласился. И на следующий день обе стороны объявили, что в течение семи лет после вступления в силу Договора СНВ-1 они снизят свои стратегические силы до уровня между 3800 и 4250 боезарядов, а к 2003 году до максимального уровня — между 3000 и 3500 единиц и ликвидируют все межконтинентальные баллистические ракеты с РГЧ наземного базирования{150}. 3 января 1993 г., за несколько недель до ухода из Белого дома, президент Буш при полной поддержке только что избранного президентом Уильяма Джефферсона Клинтона встретился с Ельциным в Москве для подписания Договора ОСВ-2. Клинтон был очень счастлив, что ему не придется подписывать договор, который может вызвать критику справа.

Вплоть до самого последнего момента кончины Советов президент Буш и его администрация воздерживались от вмешательства во внутренние дела Советского Союза. В период революционных перемен в Советском Союзе команда Буша выступала за сохранение статус-кво. Политика невмешательства фактически свелась к поддержке Горбачева — нашего человека в Москве.

Однако на ядерном фронте после коллапса Советского Союза Бейкер действовал очень быстро и без особой поддержки со стороны своих коллег в направлении достижения важной политической цели — ядерного разоружения Беларуси, Казахстана и Украины. Для этого он установил связи с лидерами новых стран, действовал энергично и упреждающим порядком, предлагая признание, сотрудничество и обещания помощи в ответ на обязательства отказа от ядерного статуса. Если бы Бейкер не нажимал так энергично, то решение ядерных проблем могло бы пойти по тому же пути, как и демократизация, которая считалась чисто внутренним делом, что было предпочтением Скоукрофта, и такая позиция имела много сторонников в Пентагоне. Эти реалисты также обсуждали возможность «уравновешивания» России ядерной Украиной в качестве возможной стратегии обеспечения национальной безопасности США. Однако Бейкер считал, что он имеет согласие Буша добиваться создания единой системы контроля и управления, которая, как он полагал, наилучшим образом будет служить интересам национальной безопасности США. Бейкер почти в одиночку бился за решение этой проблемы, заботясь о том, чтобы США в полной мере использовали отчаянное стремление стран региона добиться признания Запада, и, таким образом, получил необходимые обязательства не только со стороны России, но также от Беларуси, Украины и Казахстана. В рамках программы Нанна-Лугара США также принимали участие в процессе снижения ядерного потенциала России, но на долю администрации Клинтона выпало расширить эту программу как один из элементов вильсонианского вторжения во внутренние дела России.

На Западе мало кто ожидал коллапса Советского Союза. Тем более мало кто мог просчитать скорость этого фундаментального процесса. И уж совсем немногие могли предсказать степень стремления лидеров правительства независимой России воспроизвести западные экономические институты на российской почве. После 70 лет боязни Советского Союза и 40 лет попыток сдержать (если не уничтожить) советский коммунизм западные лидеры неожиданно оказались перед совершенно противоположной задачей: как помочь созданию рыночной экономики и демократической системы правления в России. Западные правительства, в том числе и администрация Буша, не были подготовлены к этой задаче.

Сразу же после распада коммунистической системы, в декабре 1991 года, российские власти предоставили западным правительствам огромные возможности вмешательства в суверенные дела России. Западные советники были приглашены «оккупировать» почти все ветви российской власти; чиновников МВФ попросили подготовить развернутые экономические планы; американский военный персонал получил возможность субсидировать и контролировать уничтожение российского ядерного оружия. Вместе с этими возможностями пришла огромная ответственность, поскольку трансформация советской командной экономической системы в рыночную, а советского авторитарного режима — в демократическую систему правления представляла собой самую масштабную мирную революцию, когда-либо предпринимавшуюся в современной мировой истории. Многие считали, что возникший перед Западом вызов был сравним с тем, который стоял перед архитекторами «плана Маршалла», американской программы восстановления Западной Европы после Второй мировой войны.

В некоторых критических аспектах задача была еще сложнее, чем та, которая возникла после Второй мировой войны. В России, отличавшейся от западноевропейских стран, нельзя было просто восстановить институты рынка и демократии. Они должны были создаваться заново, одновременно с мирным демонтажом старых, советских институтов{151}. Независимая Россия также унаследовала от Советского Союза экономику, находившуюся в состоянии свободного падения, включавшего глубокий кризис платежного баланса, огромный избыток денежной массы, истощенные запасы твердой валюты и общество в состоянии паники. Зимой 1991/92 года даже замаячил призрак голода. Прежде чем взяться за долгосрочные реформы и создавать здоровую экономику, российским лидерам надо было позаботиться о том, чтобы пациент не умер{152}. Более того, в отличие от Германии и Японии 1945 года, Россия к моменту реконструкции не потерпела поражения в большой войне, и многие политические силы отвергали западное вмешательство, сопротивлялись ему. Ситуация осложнялась тем, что Запад в целом не видел необходимости и не поддерживал идею срочного восстановления России в той мере, в какой это было характерно для западных лидеров применительно к восстановлению Западной Европы после Второй мировой войны, чтобы спасти эти страны от коммунизма и предотвратить новую войну в Европе. Если бы у России был противник, который угрожал бы не только ей, но и западным державам, то оказание помощи России было бы гораздо более важным, однако такой геополитической ситуации не существовало.

Было еще одно различие между послевоенной Европой и Россией после окончания «холодной войны». В 1945 году официальная Америка приветствовала поражение нацистской Германии и империалистической Японии. В отличие от этого, коллапс Советского Союза был воспринят в некоторых западных столицах неоднозначно. Многие деятели администрации Буша видели в этом не столько возможность, сколько опасность. Опасность того, что все, чего этой администрации удалось добиться с Михаилом Горбачевым, может превратиться в прах (может быть, даже радиоактивный). В конце концов Горбачев не стал мешать воссоединению Германии в рамках НАТО или проведению операции «Буря в пустыне» против Ирака. Он прекратил помощь антизападным режимам и позволил Восточной Европе идти своим путем.