Чтение онлайн

За таким серьезным исключением, как Великобритания, во всех остальных странах Европы значительная доля населения продолжала заниматься сельским хозяйством еще и во второй половине XX в. [489] В Германии 1930-х гг. крестьянская жизнь, прославлявшаяся нацистскими аграриями, не была архаичной фантазией. Социальная реальность, которую она описывала, была более чем живой. Хотя германскую экономику начала XX в. принято считать современной, динамичной, передовой и способной на конкуренцию в глобальном масштабе, на самом деле заметное меньшинство германского населения вплоть до 1950-х гг. по-прежнему кормилось за счет земли, причем во многих случаях в условиях чрезвычайной отсталости [490] . Согласно переписи 1933 г., в сельском хозяйстве трудилось не менее 9 млн 342 тыс. человек, что составляло почти 29 % рабочей силы в стране. И помимо крестьян, не имевших других занятий, еще многие миллионы немцев частично кормились со своих мелких земельных участков, либо разводили дома свиней и кур [491] . По данным этой же переписи, 32,7 % населения страны проживало в сельских поселениях, имевших менее 2 тыс. жителей. Если прибавить к этим людям тех, кто жил в небольших рыночных городах (населенных пунктах, имеющих право организовывать рынки, но не городской устав и право на самоуправление. – Прим, ред.) с населением от 2 тыс. до 20 тыс. человек, то эта доля дойдет до 56,8 %. Но эта статистика не в состоянии донести до нас, насколько отсталой была жизнь многих немецких крестьян еще и в 1930-х гг. В этом отношении более показательны фотографии. На сделанных в межвоенный период групповых снимках учеников сельских начальных школ мы сплошь и рядом видим ряды босоногих детей, чьи родители были слишком бедны для того, чтобы обеспечить их обувью – по крайней мере на лето [492] . Снимки полевых работ изображают изможденных стариков, сгорбившихся над примитивными плугами, в которые впряжен тощий скот [493] . Сенокос, жатва, молотьба, такое грязное и тяжелое занятие, как сбор урожая картофеля и свеклы— все это делалось вручную. И в то время как половина германского населения жила в непосредственной близости к деревне, многие другие еще хранили память о недавнем переселении в город. Сам Гитлер решил начать Mein Kampf с рассказа о том, как его отец, «сын бедного селянина», перебрался в Вену из гористой провинции Нижняя Австрия и получил место чиновника, но после выхода в отставку поселился на ферме «рядом с рыночной деревушкой Ламбах <…> тем самым замкнув круг своей долгой и трудолюбивой жизни возвращением к корням предков» [494] . Нацистская аграрная теория с ее напыщенной и расистской риторикой на тему крови и почвы и высокопарными идеями о будущем немецкого крестьянина не была атавистическим покровом, наброшенным на современное индустриальное общество. Нацизм, и в качестве идеологии, и в качестве массового политического движения, представлял собой порождение общества, все еще находившегося в переходном состоянии.

Маниакальная одержимость Гитлера темой еды также была связана с актуальными для Германии проблемами. Со второй половины XIX в. Западная Европа не знала голода – в значительной степени благодаря тому, что она имела возможность эксплуатировать новые обширные заморские источники снабжения. Однако Первая мировая война вернула вопрос об обеспечении продовольствием в повестку дня европейской политики [495] . Британская и французская блокада, не приведя к откровенному голоду, все же сумела вызвать в Германии и Австрии эпидемию хронического недоедания, на которую часто возлагают вину за смерть не менее чем 600 тыс. человек [496] . Вместе с кризисом и массовой безработицей в страну вернулись и серьезные лишения [497] . И даже в благополучные времена хроническое недоедание в начале XX в. было широко распространено на дне германского, как и любого другого европейского общества. Так или иначе, практически все жившие в Германии в 1930-е гг. имели болезненный личный опыт продолжительного и неутолимого голода. Даже массовую голодную смерть нельзя было назвать далекой угрозой, встречавшейся лишь в Азии и Африке. На восточных границах Германии в начале 1920-х гг. сумятица боевых действий, революций и гражданских войн в России, Польше и на Украине привела к аграрной катастрофе, которая по некоторым оценкам к 1923 г. унесла до 5 млн жизней [498] .

В этом смысле можно сказать, что оригинальность и радикализм национал-социализма заключались в его нежелании удалять эти элементарные вопросы модернизации из программы XX в. Разумеется, удовлетворенным победителям в Первой мировой войне было более чем удобно объявить вопрос «жизненного пространства» закрытым. По сравнению с густонаселенной Германией во Франции на одного человека приходилось намного больше земли, не говоря уже об обширных колониальных владениях этой державы. Великобритания и США контролировали основные сельскохозяйственные угодья в Северной Америке и в Австралазии. С учетом их полного доминирования на морских путях едва ли стоило удивляться тому, что они радовались упадку сельского хозяйства в Германии и возраставшей зависимости ее городского населения от импортного продовольствия. Оказываясь признавать это состояние дел в качестве неизбежного, нацистская Германия не пыталась повернуть время вспять.

Она просто не желала смиряться с тем, что то распределение земель, ресурсов и населения, которое сложилось в результате колониальных войн XVIII и XIX в., является окончательным. Она не желала смиряться с тем, что Германия занимала в мире положение мастерской среднего размера, полностью зависевшей от импортного продовольствия. Это, по мнению Гитлера, обрекало страну на «расовую гибель». В условиях перенаселенности и низких заработков в городской экономике семьи горожан станут делать все, чтобы снизить уровень рождаемости. Самые одаренные и способные будут эмигрировать на новые земли, предоставляющие им больше возможностей для раскрытия своих талантов. Из-за недостатка естественных ресурсов германская экономика никогда не сможет подняться на уровень США с их показным богатством. И если Германия когда-нибудь станет серьезным конкурентом других держав в международной торговле, то ее участь окажется в руках британских и еврейских адептов глобального либерализма, которые без колебаний развяжут вторую, опустошительную мировую войну, в то же время подрывая германский тыл посредством блокады.

По сути сельское хозяйство представляло собой важнейший вопрос для всего правого крыла политического истеблишмента Германии. И не случайно в кабинете, сформированном 30 января 1933 г., должность министра сельского хозяйства первоначально досталась Альфреду Гугенбергу. И если Гугенберг тянул с созданием рабочих мест, то на посту министра он проявил рвение, укрепляя протекционистские стены, отгораживавшие немецкое сельское хозяйство от мировых рынков [499] . С тем чтобы еще лучше защитить интересы производителей зерна, он основал центральное агентство по закупкам, гарантировавшее всем производителям минимальную цену. В июне 1933 г. германские фермеры-должники фактически были выведены за рамки обычной кредитной системы, получив полную защиту от своих кредиторов. Импорт стал квотироваться, чего давно добивалось аграрное лобби. Именно сельскохозяйственный протекционизм Гугенберга, не признававший никаких ограничений, впервые позволил международному сообществу отведать вкус неприкрытой агрессии, которой следовало ожидать от гитлеровского правительства. По сравнению с Гугенбергом даже Ялмар Шахт выглядел либералом. Но худшее было впереди. После того как в результате скандала на Всемирной экономической конференции Гугенберг подал в отставку со всех должностей, министром продовольствия и сельского хозяйства стал Рихард Вальтер Дарре, возглавлявший аграрную организацию НСДАП. Таким образом, это министерство стало единственным экономическим министерством, во главе которого стоял настоящий нацист. Себе в помощники Дарре выбрал Герберта Бакке – своего близкого соратника и давнего члена партии. Совместно Дарре и Бакке разработали программу аграрной политики, которой было суждено преобразовать крупный сектор германской экономики.

Рихард Вальтер Дарре родился в 1895 г. в семье немцев, переселившихся в Аргентину. Как и для Гитлера, Первая мировая война стала для него спасением [500] . Он был выгнан из школы, не получив аттестата зрелости, служившего пропуском в респектабельный средний класс. Война дала Дарре второй шанс. Благодаря знакомствам, приобретенным в окопах, он смог возобновить обучение, поступив в Сельскохозяйственный институт в Галле, который окончил в 1925 г., написав магистерскую диссертацию о разведении свиней. На протяжении следующих лет, опираясь на свои познания в сфере наследственности у животных и классические антисемитские тексты XIX в., он пришел к особенно экстремистской версии аграрного расизма. Написав еще две книги, он приобрел репутацию ведущего молодого идеолога правых сил, тесно связанного с националистическим обществом, известным как Artamanen-Gesellschaff [501] . Дарре познакомился с Гитлером в 1930 г. через общих друзей в Тюрингии и вскоре после этого вступил в Нацистскую партию, получив специальное задание: создать аграрную организацию. В течение трех лет аграрная организация Дарре завоевала германскую деревню. Позиции фермерских организаций, в которых доминировали юнкерские круги, были полностью подорваны. На выборах в марте 1933 г. аграрные избирательные округа Северной и Восточной Германии находились в числе тех немногих немецких регионов, в которых Гитлер получил то абсолютное большинство, к которому стремился. Помимо важности аграрного вопроса самого по себе, значение крестьян как политической силы наделило Дарре, их бесспорного вождя, серьезным политическим влиянием в первые годы существования нацистского режима. На бутафорских выборах в полностью нацистский рейхстаг, состоявшихся в ноябре 1933 г., Дарре шел в партийном списке седьмым после Гитлера, Рудольфа Гесса (заместителя Гитлера), Вильгельма Фрика (нацистского министра внутренних дел), Геринга, Геббельса и Рема (вождя штурмовиков). Впечатляющими демонстрациями политической силы Дарре стали ежегодные праздники урожая, первый из которых был проведен в октябре 1933 г. на склонах горы Бюкеберг (Нижняя Саксония). Эти праздники своим размахом превосходили ежегодные партийные съезды в Нюрнберге, и политическая элита нового режима никак не могла себе позволить не отмечать их своим присутствием.

Но Дарре был не только крайне успешным политическим организатором. Помимо этого, он оказал глубокое влияние на Генриха Гиммлера и подчиненные ему СС. Гиммлер еще до 1930 г. познакомился с Дарре через Artamanen. И Гиммлер, и Дарре учились в сельскохозяйственном институте и разделяли неподдельный интерес к археологии и к таинственной древней истории германских племен [502] . Именно с подачи Дарре С С начали превращаться из братства единомышленников в устойчивое и постоянно расширяющееся сообщество расово чистых семей – Sippengemeinschaft (родовое сообщество). Члены СС, желавшие вступить в брак, должны были получить разрешение от основанного Дарре SS-Sippenamt (родового управления). Впоследствии связи между СС и верхушкой аграрного крыла НСДАП только укреплялись. Дарре требовал от всех своих ведущих сотрудников по Министерству сельского хозяйства вступления в С С. В частности, Бакке впоследствии занимал высокую должность в СС и поддерживал тесные отношения с Гиммлером. Разумеется, дело не обходилось и без соперничества [503] . В конце 1930-х гг. личные отношения между Дарре и Гиммлером сильно ухудшились. Однако гиммлеровские С С чрезвычайно тесно сотрудничали с Гербертом Бакке как и. о. министра сельского хозяйства. Эти связи между аграриями и СС важно иметь в виду, если мы хотим понять, каким образом двойная проблема поддержки германского крестьянства и снабжения страны продовольствием со временем породила некоторые из наиболее радикальных и чудовищных программ Третьего рейха.

В глазах Вальтера Дарре и большинства ультранационалистов на кону стояло не просто экономическое здоровье сельского хозяйства, а все будущее германской расы. Созданный Дарре экстремистский вариант крестьянской идеологии восходил к выборочному прочтению идей археологии, лингвистики и социобиологии, по их состоянию на начало века. По мнению Дарре, исторический характер германских племен определялся тем, что они состояли из крестьян, связанных с землей. Величайшим врагом германского крестьянства издавна были лишенные корней кочевые элементы, а самыми опасными из них являлись евреи. Современную разновидность кочевников представляло собой не имеющее корней население городов. Кризис, поразивший германское крестьянство в начале XX в., стал результатом пагубного еврейского влияния и целенаправленной агрессии. Процесс отрыва от почвы начался в Европе в XVI в. В течение следующих столетий он набрал темп, приняв особенно яркие политические формы после французской революции. Либералы XIX века во имя свободы разорвали основополагающую связь между немецким народом и землей. Миллионы крестьян лишились корней, а сама земля превратилась в товар, подлежащий свободной покупке и продаже. Именно эта капиталистическая экспроприация запустила катастрофический процесс миграции и деградации, опустошивший германскую деревню. Начиная с момента объединения страны в 1871 г. каждая общенациональная перепись фиксировала дальнейшее сокращение доли населения, занятого в сельском хозяйстве. С точки зрения Дарре пагубные последствия этих процессов наиболее ярко проявлялись в уровне рождаемости. Начиная с 1870-х гг., когда коэффициент рождаемости и в городе, и на селе составлял 40 на 1000, он начал резко снижаться в немецких городах. К 1920-м гг. он составлял уже не более 17 на 1000 человек. А после войны эта катастрофическая тенденция затронула и деревню. К 1930 г. уровень рождаемости в сельской местности снизился уже до 20 на тысячу. Для Дарре это подтверждало основные постулаты его теории. Германская раса, своим рождением обязанная неразрывной связи с землей, оказалась просто не способна на существование в обществе, находящемся под властью городской культуры, насаждаемой еврейскими агентами коммерции и свободной торговли. Германская раса, запертая в городах, была обречена на вымирание.

Из-за ссылок на археологию и антропологию, которые Дарре любил давать в своих рассуждениях, те неизбежно представляются нам проявлениями причудливого атавизма. Но вместо того чтобы считать Дарре идеологом-ретроградом, было бы поучительнее относиться к нему как к аграрному фундаменталисту, крайне критически относившемуся к настоящему, но мечтавшему не о полном отступлении к условиям отсталости, существовавшим до 1800 г., а о возрождении, о ренессансе [504] . Мыслители-народники межвоенного периода сознательно отмежевывались как от романтизма XIX в. с одной стороны, так и от фаталистического пессимизма, ставшего популярным благодаря бестселлеру Шпенглера «Закат Европы», – с другой. При попытке прочесть книги Дарре невозможно избежать впечатления, что их автор был убежден в полном соответствии между принципами Blut und Boden («крови и почвы») и последними результатами исторических, антропологических и биологических исследований. Расизм Дарре, по крайней мере в своей «методологии», основывался не на слепых предрассудках, а якобы на систематическом изучении вечных, надысторических свойств конкретных рас и культур [505] . Особенно непрактичный, архаический оттенок идеям Дарре придает его неспособность более четко объяснить, каким образом «вечные качества германской расы», определяемые их археологическими и биологическими корнями, были связаны с историческим процессом модернизации, оказывавшим такое преобразующее влияние на германское общество с начала XIX в. Именно это неумение дать убедительное историческое описание модернизации и создает впечатление, что Дарре надеялся осуществить полномасштабное возвращение в прошлое. Но по сути этот характерный провал в его мышлении не имел практически никаких последствий в плане практической политики. Внеисторические или надысторические идеи Дарре представляли собой лишь одно из течений нацистского аграризма. Эстафету у Дарре принял его ближайший подручный, опытный агроном и статс-секретарь в Министерстве сельского хозяйства Герберт Бакке (1896–1947).

Бакке имеет репутацию «энергичного», «аполитичного» технократа наподобие Альберта Шпеера [506] . В этом качестве он играет роль антипода Вальтера Дарре, оттеняющего его черты. На самом же деле Бакке был не меньшим идеологом нацизма, чем Дарре или даже сам Генрих Гиммлер [507] . «Натиск на восток» (Drang nach Osten) был частью биографии Бакке, родившегося в грузинском городе Батуми в семье немецкого предпринимателя и его жены, происходившей из вюртембергской крестьянской семьи, переселившейся в Россию в начале XIX в. Его семья пострадала от революции 1905 г., а в 1914 г. Бакке был интернирован на Урале. Глубоко разочарованный, он в 1918 г. добрался до Германии, где пытался завершить образование и помогать родным, оказавшимся в крайне тяжелых обстоятельствах. В 1922 г. Бакке вступил в Нацистскую партию, получив членский билет № 22766, и даже в эти ранние годы обращал на себя внимание своей зацикленностью на расовом вопросе. После бездействия в 1920-х гг. Бакке в 1931 г. возобновил активную работу в партии и в 1932 г. при содействии Дарре был избран в Прусский парламент. Как мы увидим ниже, в 1940-е гг. Бакке сотрудничал с Гиммлером при осуществлении геноцида в грандиозных масштабах. Различие между Дарре и Бакке заключалось не в разной степени их приверженности идеологии, а в том, как они представляли себе историческую миссию национал-социализма. Бакке с его традиционными представлениями об истории как последовательности этапов служил связующим звеном между «вечными истинами» Дарре и исторической реальностью начала XX в. [508] Вслед за Гитлером Бакке полагал, что национал-социализму предначертано преодолеть противоречия, свойственные капитализму XIX в., и обеспечить соответствие между германским народом и той экономикой, которая дает ему средства к существованию. В глазах Бакке модернизация германской экономики и германского общества в XIX в. при всех ее отрицательных моментах являлась неизбежной и необходимой преамбулой к возможностям, открывшимся в XX в. Как выразился Гитлер в феврале 1933 г., новый Рейх будет построен не только на вечном фундаменте народного бытия. Помимо этого, он должен воспользоваться всеми «достижениями и традициями, приобретенными в ходе новейшей истории» [509] .

Бакке был хорошо подкован в истории экономики: отправным моментом для его анализа служила именно та история глобализации, с которой мы начали. Бакке не питал иллюзий в том, что касалось возможности вернуться к состоянию дел, существовавшему до становления глобальной свободной торговли в начале XIX в. Но в то же время последнее столетие продемонстрировало и пагубные последствия, к которым привело доведение революционного «еврейского» учения о свободной торговле до крайности. Свободная торговля служила лишь дымовой завесой, под прикрытием которой империалистическая Великобритания – излюбленное орудие еврейского парламентаризма и либерализма – попыталась монополизировать богатства всего мира. На смену самодостаточному крестьянскому производству внезапно пришел глобальный рынок – сначала это был рынок шерсти и хлопка, произведенных на плантациях американского Юга и на гигантских ранчо в Латинской Америке, Южной Африке и Австралии. Затем после 1870 г., когда начались дешевые дальние перевозки, в глобальное разделение труда оказались втянуты плоды европейского сельского хозяйства – зерно, мясо и молочные продукты. Неспециализированное крестьянское производство по всему миру вытеснялось плантациями монокультур. Возможно, новый глобальный рынок продовольствия покончил с голодом в индустриальных метрополиях. Однако, как указывал Бакке, капиталистическое сельское хозяйство с его монокультурами насаждало продовольственную уязвимость на обширных пространствах земного шара. В известной людям истории неизвестны такие жестокие и частые случаи голода, какие происходили в XIX в. [510] Аграрные кризисы 1920-х и 1930-х гг. представляли собой не более чем последний этап опустошительной завоевательной кампании, проводившейся силами либерализма.