Чтение онлайн

С точки зрения этой системы фундаментальное значение имело расширение возможностей государства по надзору над разветвленной системой германских картелей [341] . В июле 1939 г. Министерство экономики присвоило себе право создавать принудительные картели. Тот же указ наделял его полномочиями по надзору за действиями существующих картелей, изданию правил, регулирующих деятельность их членов, и контролю над устанавливаемыми ими ценами. Всего с 1933 по 1936 г. министерство проконтролировало создание не менее чем 1600 добровольных картелей и навязало 120 принудительных картельных соглашений. Даже в таких крупных и сильно фрагментированных отраслях, как полиграфия с ее годовым оборотом, превышавшим 1 млрд рейхсмарок, и буквально тысячами мелких фирм, отныне можно было создавать организационные структуры с четко установленными минимальными ценами. Принудительные картели имели право контролировать инвестиции в своих секторах и оптимизировать существующую структуру отраслей посредством систематических «выкупов». Второй закон о картелях, принятый летом 1933 г., ликвидировал юридическую защиту, при Веймарской республике дававшую фирмам, не входившим в состав картелей, возможность вести свои дела так, как они сочтут нужным. Отныне картели могли в судебном порядке преследовать аутсайдеров, устанавливавших цены, являвшиеся «несправедливыми» или «пагубными для благосостояния нации». Таким образом, добровольные картели превращались в принудительные организации, находившиеся под государственным контролем. В 1936 г. РМЭ доверило повседневный надзор за картелями деловым группам и отраслевым группам [342] . В свою очередь, те использовали свои новые стандартизованные бухгалтерские системы при внедрении и отладке ценовой дисциплины.

Рост внутреннего спроса, устранение зарубежных конкурентов, рост цен и относительно статичные ставки заработной платы создали условия, в которых было трудно не получать хорошую прибыль [343] . Более того, к 1934 г. советам директоров некоторых фирм выплачивались такие большие бонусы, что это вызвало в гитлеровском правительстве сильное замешательство [344] . В свете гораздо более скромного роста доходов у трудящихся создавалось впечатление, что коммунисты и социал-демократы действительно кое в чем правы. Нацистский режим превратился в «диктатуру боссов». Поэтому РМЭ, установив контроль над импортом, экспортом и отечественными ценами, весной 1934 г. занялось прибылями бизнесменов. Отныне сумма выплат акционерам не должна была превышать 6 % от капитала. Разумеется, это никак не сказалось на скрытой прибыльности. Бухгалтеры корпораций просто начали прятать прибыли посредством преувеличенной амортизации и создания резервов. В течение следующих лет германские предприниматели накопили гигантские финансовые резервы, которые могли использоваться для внутренних инвестиций. Очевидно, что именно это, помимо чисто «косметических» аспектов, и было истинной целью указа о дивидендах.

РИС. 6. Норма прибыли от капитала в германской промышленности, 1925–1941 гг.

С точки зрения властей Рейха, задача заключалась в том, чтобы разделить национальные ресурсы, пригодные для инвестиций и для государственных расходов. Промышленные инвестиции должны были финансироваться из прибылей, не доставшихся акционерам. В то же время ограничивался доступ корпоративных заемщиков к рынку долгосрочных кредитов – пополнявшемуся за счет сбережений домохозяйств, проходивших через банки, сберегательные банки и страховые фонды, – благодаря чему эти средства оставались в распоряжении у государства [345] .

Контроль Рейхсбанка за финансовыми потоками в германской экономике еще больше укрепился благодаря новой системе банковского регулирования, внедренной в 1934 г. После кризиса 1931 г. государство стало обладателем контрольного пакета акций во всех трех крупнейших банках страны – Deutsche Bank, Dresdner Bank и Commerzbank. Если бы верх одержало левое крыло нацистов, то не исключено, что власти осуществили бы полномасштабную национализацию банковской системы с последующей ликвидацией национальных коммерческих банков и созданием интегрированной системы региональных банков. Неудивительно, что эту идею активно поддерживали и региональные сберегательные кассы (Sparkassen), находившиеся под контролем местных активистов Нацистской партии [346] . Но Ялмар Шахт принял меры к тому, чтобы этот радикализм не принес никаких конкретных плодов. Наоборот, кризис дал ему возможность осуществить управленческую реформу и ужесточить надзор со стороны центрального банка. С сентября 1933 г. по октябрь 1934 г. особая комиссия провела ряд тщательно срежиссированных дебатов, в ходе которых сторонники радикальных взглядов последовательно оттеснялись на периферию. Итогом этих дебатов стал проект закона, по которому Рейхсбанк получал обширные надзорные права. С целью предотвратить повторение финансовых скандалов начала 1930-х гг. вводились ограничения на величину займов, которые мог получить в банке отдельный частный заемщик. Рейхсбанк впервые был наделен правом определять элементарные требования, предъявляемые к резервам, и полностью контролировать размещение частных банковских активов. Тем самым берлинские «большие банки» были спасены от национализации. Однако факты говорят о том, что они так до конца и не оправились от ущерба, нанесенного им финансовым кризисом 1931 г. В чисто коммерческом плане «большие банки» находились в числе главных «жертв» нацистского экономического возрождения [347] . С 1932 по 1939 г. их общие активы выросли всего на 15 %, хотя объемы производства в Германии увеличились более чем вдвое. Напротив, активы сберегательных касс – главного источника того, что можно назвать народными деньгами, – за тот же период выросли на 102 %. В то же время международные операции «больших банков» резко сократились из-за свертывания германской внешней торговли. Средства, накапливавшиеся на счетах банковских клиентов из числа промышленников, делали их более независимыми от банковских займов, чем когда-либо прежде. А те, кто все же нуждался во внешнем финансировании при осуществлении наиболее приоритетных проектов режима, могли обратиться к новым заимодавцам, за которыми стояло государство – таким, как Bank fur Industrie-Obligationen или принадлежавший люфтваффе Aero-Bank [348] . Разумеется, из этого не следует, что все три уцелевших больших банка не получали хорошую прибыль. Нельзя отрицать и того, что банки играли важную роль, определяя развитие некоторых важных компаний. В первую очередь следует упомянуть, что Deutsche Bank был тесно связан с компанией Mannesmann и ее генеральным директором Вальтером Цангеном, входившим в число тех, кому нацистский режим принес самые большие дивиденды [349] . Но в противоположность идее о том, что в конечном счете именно «большие банки» были кукловодами национал-социализма, на самом деле трудно назвать другой период в современной истории Германии, когда эти учреждения имели бы меньше влияния, чем в 1933–1945 гг.

Намного более динамичной и не менее важной частью современной экономической инфраструктуры было производство электроэнергии. И для этой отрасли при национал-социализме тоже была создана новая структура контроля. Как и в случае банковской системы, германская сеть электроснабжения была поделена между несколькими гигантскими олигополиями с одной стороны и множеством поставщиков, действующих на уровне отдельных городов и земель, с другой. Ведущие производители электроэнергии, с их громадными электростанциями, многочисленными линиями электропередач, угольными копями и собственными строительными компаниями, входили в число крупнейших промышленных корпораций Германии. Лидером в этой отрасли был поставщик электричества для Рура, могучая Rheinisch-Westfalische Elektrizitatswerke (RWE) [350] . Формальное большинство ее акций контролировалось рурскими муниципалитетами, но де-факто власть в RWE находилась в руках профессиональных менеджеров, юристов и инженеров, а также ключевой группы частных акционеров, представлявших интересы угольной и сталеплавильной отраслей. Представителей этих кругов в наблюдательном совете RWE возглавлял Альберт Феглер из Vereinigte Stahlwerke— крупнейшей германской сталеплавильной компании. Его брат Ойген Феглер возглавлял строительное подразделение RWE – HOCHTIEF [351] . За пределами западных регионов Германии главными поставщиками электричества были крупные электрические холдинги, принадлежавшие Прусскому государству и Рейху – VE В А, VIAG и BE WAG, с которыми RWE в 1929 г. заключила соглашение о разделе рынка, так называемый электромир (Elektrofriederi) [352] . В результате их единственными реальными конкурентами остались мелкие муниципальные и региональные производители, созданные в ранние годы электрификации. После 1933 г. многие из них попали в руки местных организаций Нацистской партии, и не удивительно, что те стали роптать на засилье крупных концернов. Но их снова перехитрили Шахт и РМЭ, сыгравшие роль централизующей силы и защитников корпоративных интересов. Шахт с самого начала своей банковской карьеры выступал за программу централизации в сфере электроэнергетики, призванную обеспечить прибыльность этой отрасли. И его предрасположенность очень четко проявилась в проекте закона об электроэнергии, предложенном его министерством правительству осенью 1935 г. Подчиненные Шахта беззастенчиво обосновывали необходимость в централизованном контроле над новыми инвестициями в генерирующие мощности «насущными интересами германского энергетического бизнеса» («ubergeordnetes Interesse der deutschen Energiewirtschaft») [353] . Это было чересчур для таких национал-социалистов, как рейхсминистр внутренних дел Вильгельм Фрик, выразивший такое недовольство, что законопроект был отозван и пересмотрен, после чего государственное вмешательство стало в нем оправдываться необходимостью создать «единое руководство» («einheitliche Fuhrung») в «интересах общего блага» («interesse des Gemeinwohls») и в целях «обеспечения национальной обороны» («sicherstellung der Landesverteidigung»). Однако сущность закона от этого не изменилась. Он укреплял положение существующих производителей, в то же время наделяя Рейхсминистерство экономики беспрецедентными надзорными полномочиями. Процесс консолидации и концентрации, начавшийся в 1920-х гг., продолжался вопреки идеологическим побуждениям нацистских активистов на местах [354] .

Свойственная экономическим властям Германии тенденция к активному интервенционизму становилась все более заметной с момента окончания Первой мировой войны. И реформированный Рейхсбанк, и Рейхсминистерство экономики, и Рейхсминистерство труда, и Рейхсминистерство продовольствия и сельского хозяйства являлись порождением Первой мировой войны и ее последствий [355] . Многие меры контроля, осуществленные после 1933 г., включая закон об электричестве и новый закон о корпорациях, принятый в 1937 г., обсуждались еще в 1920-х гг. Однако после 1933 г. ситуация изменилась: по крайней мере в том смысле, что государство приобрело намного больше полномочий и независимости, чем когда-либо прежде. И в этом отношении гитлеровская риторика о националистической революции служила удобным прикрытием. Тем не менее на практике Рейхсбанк и Рейхсминистерство экономики не испытывали никакого желания дать радикальным членам СА, воинствующим рабочим-активистам НСДАП или комиссарам-гауляйтерам диктовать ход событий. Под лозунгом «сильного государства» чиновники из министерств создавали новую общенациональную структуру контроля над экономикой. Вероятно, не следует удивляться тому, что должностным лицам из РМЭ первые годы работы под началом Шахта запомнились как прекрасное время: «Мы трудились и выполняли распоряжения на потрясающем подъеме. Мы действительно имели власть. В глазах служащих министерства контраст с Веймарской республикой был ошеломляющим. В рейхстаге больше не было слышно партийной болтовни. Бюрократический язык избавился от парализующей формулировки: формально правильно, но политически невозможно» [356] .

Было бы абсурдно отрицать реальность этого поворота. Великая депрессия и вызванный ею кризис корпоративного капитализма навсегда изменили расстановку сил. Крупный бизнес уже больше никогда не оказывал такого прямого влияния на власть, как в период с начала Первой мировой войны в 1914 г. до начала депрессии в 1929 г. В свою очередь, экономические власти Рейха приобрели беспрецедентные полномочия по контролю над экономикой страны [357] . Поэтому можно задаться вопросом: почему новая линия, проводившаяся в Берлине, не вызывала заметного недовольства, протестов и тем более открытого противодействия? Как уже говорилось в предыдущей главе, было бы неверно утверждать, что никакой оппозиции не возникло. Члены делового сообщества, взгляды которых отражались в таких периодических изданиях, как Wirtschaftsdienst, осмеливались поднимать вопрос о возможной девальвации. Рассуждая в этом направлении, они начинали сомневаться в необходимости бюрократического контроля, превращавшегося в удушающий корсет для экономики. Повседневные неудобства, связанные с «Новым планом», не говоря уже об экспортном налоге, явно были крайне непопулярны. Но размах споров и дебатов ограничивался целым рядом факторов – не только жестким контролем над СМИ со стороны режима.

Свою роль сыграло несколько препятствий. Гитлер и Шахт, уже весной 1933 г. поставившие свою личную репутацию на стабильность рейхсмарки, делали все возможное для того, чтобы снять тему девальвации с повестки дня. Более того, Шахт в своих спорах с германскими кредиторами эксплуатировал те мыслительные привычки, которые глубоко укоренились в сознании еще со времен репарационных дебатов 1920-х гг. В германских экономических дискуссиях стало традицией считать проблемы платежного баланса страны «структурными», то есть такими, которые Германия не могла решить своими силами [358] . Германская экономика, подобно любой другой современной экономике, не могла обойтись без импорта продовольствия и сырья. Для того чтобы оплачивать их, она должна была что-то экспортировать. А если на пути этого товаропотока вставали протекционизм и девальвации, проводившиеся по принципу «разори соседа», то у Германии не оставалось выхода, помимо все более широкого государственного контроля над импортом и экспортом, который, в свою очередь, вызывал необходимость в других интервенциях. В этом смысле, несмотря на вопросы о возможной девальвации, резкое усиление государственного контроля могло рассматриваться как неизбежное порождение «исторической необходимости», а не как сознательный политический выбор [359] . В любом случае, учитывая, что в 1934–1935 гг. мировая торговля восстановилась лишь частично, никаких причин для нетерпения не имелось. Предприниматели почти ничего не теряли, ограничивая свои усилия быстрорастущим внутренним рынком Германии. Беспокойство стало остро ощущаться лишь в 1936–1937 гг., когда возникло впечатление, что мировая экономика в конце концов возвращается к процветанию.

Более того, помня о новой расстановке сил в отношениях между государством и бизнесом в начале 1930-х гг., мы не должны попадать в ловушку и считать германский бизнес всего лишь пассивным объектом новой драконовской системы регулирования, созданной режимом [360] . Как мы уже видели, после 1933 г. прибыли быстро росли, что открывало самые радужные перспективы перед руководством немецких корпораций. Сперва прибыль шла на возмещение ущерба, нанесенного депрессией. Затем, начиная с конца 1930-х гг., она использовалась для финансирования грандиозного инвестиционного бума, какого прежде никогда не было в истории германской промышленности [361] . Гитлеровский режим реально позволил германскому бизнесу оправиться от катастрофической рецессии, накопить капитал и принять участие в ускоренном развитии нескольких ключевых технологий, необходимых режиму для решения поставленных им задач: достижения самодостаточности (автаркии) и перевооружения. По сути, технология представляет собой один из ключей к пониманию взаимоотношений между гитлеровским режимом и германским деловым сообществом. В то время как в рамках стратегии Штреземана значение германского бизнеса определялось экономическими факторами – международной конкурентоспособностью и кредитоспособностью германского бизнеса, – Третьему рейху немецкая промышленность в первую очередь была нужна из-за своих производственных ресурсов, как технологических, так и организационных. И если согласно одному из определений «власть» – это способность добиваться намеченных целей, то в этом широком смысле германская промышленность обладала властью и при Третьем рейхе. Несмотря на резкое усиление государственного контроля, промышленники и их управленческий и технический персонал оставались незаменимыми – если не при определении политики развития страны, то по крайней мере при ее осуществлении.

Прибыль, политика и технологии никогда не переплетались столь драматическим образом, как в случае германского химического гиганта IG Farben. К концу 1930-х гг. IG Farben с ее более чем 200 тыс. служащих и активами на общую сумму, превышавшую 1,6 млрд рейхсмарок, являлась одной из крупнейших частных компаний не только в Германии, но и во всем мире. На Нюрнбергском процессе и в дальнейшем ее тесные отношения с нацистским режимом воспринимались как символ соучастия германской промышленности в делах Третьего рейха [362] . Однако с исторической точки зрения альянс между германской химической промышленностью и гитлеровским режимом был уникален и сложился в результате ряда решений, принятых в течение предшествовавших десятилетий [363] . До 1914 г. германская химическая промышленность, будучи прогрессивным лидером второй промышленной революции, была глубоко заинтересована в многосторонней торговле и была далека от консервативных позиций по внутренней политике. Ее представители принадлежали к либеральному лагерю германских предпринимателей, и в известной степени эта ситуация сохранялась в 1920-х гг. В промышленных кругах IG Farben являлась одним из самых важных союзников Штреземана и его политики выполнения обязательств и не поддерживала противников

Веймарской республики. IG была глобальным лидером в огромном числе секторов химической и фармацевтической промышленности. Она находилась в равноправных отношениях с могущественной американской Standard Oil. Такие более скромные химические компании, как британская ICI и американская Du-Pont, были ей не ровня. Хотя депрессия больно ударила по IG, фирма, несомненно, процветала бы буквально при любом режиме, какой только можно вообразить в Германии 1930-х гг. Германская химическая промышленность ни в каком смысле слова не «нуждалась» в Гитлере. И все же в результате ряда технических решений вожди германской химической промышленности входили во все более тесный альянс с германским государством.