Чтение онлайн

Реальное значение этих скромных цифр станет для нас ясным, если мы сравним их с ценами, в которые германским домохозяйствам обходилось удовлетворение элементарных потребностей [429] . Килограммовая буханка черного хлеба в 1930-е гг. стоила 31 пфенниг, что соответствовало получасу труда многих низкооплачиваемых германских работников. Главной пищей германского рабочего класса служил картофель. Пять килограммов картофеля обходились всего в 50 пфеннигов. Килограмм бекона стоил половину дневного заработка— 2 марки 14 пфеннигов. Чрезвычайно дорогим было масло. В 1936 г. цена килограмма масла составляла 3 марки 10 пфеннигов. 250-граммовый кусок масла стоил больше часового оклада. Выражение «плакать над пролитым молоком» приобретет новый смысл, если учесть, что литр этой драгоценной жидкости стоил 23 пфеннига. Едва ли можно было назвать дешевыми и яйца, стоившие по 1,44 марки за дюжину. И даже пиво, отпускавшееся по цене в 88 пфеннигов за литр, представляло собой серьезную нагрузку на продовольственный бюджет рабочих. Неудивительно, что большинство немцев жило на скромном и однообразном рационе, состоявшем из хлеба и джема, картошки, капусты и свинины, запивавшихся водой и небольшим количеством молока и пива. Отсюда и презрительное прозвище немцев «Kraut» («капустник»), популярное во Франции и Великобритании. Кроме того, немцы в больших количествах потребляли натуральный и суррогатный кофе – почти по 5 килограммов в год. Наконец, они были заядлыми курильщиками, выкуривая по две сигареты на человека в день. При цене в 3 пфеннига за штуку сигареты были удовольствием, которое могли себе позволить даже самые бедные. В среднем в домохозяйствах рабочих расходы на пищу, напитки и табак в целом составляли от 43 % до 50 % бюджета [430] . Еще 12 % приходилось на плату за проживание, которая, таким образом, составляла в среднем домохозяйстве немецких рабочих всего 24 рейхсмарки в месяц. Еще 5 % шло на оплату коммунальных услуг. На все прочие расходы, в том числе на одежду, хозтовары, транспорт, медицину, страхование и оплату социальных расходов и образования, в домохозяйстве из четырех человек оставалось всего 67 рейхсмарок в месяц. Пара мужских ботинок стоила 10 рейхсмарок. Замена подметок на ботинках обходилась в 4 рейхсмарки. Детскую обувь не удалось бы купить намного меньше, чем за б рейхсмарок – дневной заработок большинства рабочих. Если главе семейства требовался новый костюм, то его покупка поглощала буквально весь располагаемый доход семьи.

Понятно, что в гитлеровской Германии лишь незначительное меньшинство населения жило в условиях, которые мы бы сегодня определили как комфортабельные [431] . И это подтверждается при сравнительном рассмотрении стран мира. В 1929 г. Ford Motor Company заказала исследование о том, какой заработок потребовался бы ее рабочим в каждой из 14 европейских стран, где у нее имелись филиалы, чтобы уровень жизни этих рабочих соответствовал бы уровню жизни самых низкооплачиваемых работников завода в Дирборне (Мичиган) [432] . Это исследование, проводившееся Международным бюро труда (International Labour Office) в Женеве при финансовом содействии США, показало существование громадного разрыва между Америкой и Европой. Вероятно, не стоит удивляться тому, что особенно показательным был разрыв между просторами Среднего Запада и перенаселенными европейскими городами в том, что касалось жилищных условий. Даже для самых низкооплачиваемых детройтских рабочих стандартом была квартира в четыре с половиной комнаты. Это привело тех, кто проводил исследование во Франкфурте и Берлине, в некоторое замешательство, поскольку там «трудящиеся редко жили» в таких просторных апартаментах. Ежегодная квартплата за простую квартиру в четыре с половиной комнаты составляла по крайней мере 1020 рейхсмарок. Если же она была оснащена такими удобствами, считавшимися в США элементарными, как отдельные ванная комната и кухня, туалет и водопровод, то квартплата могла достигать 1380 рейхсмарок. Это было примерно в четыре раза больше того, что аналогичная трудящаяся семья в Германии реально тратила на жилье. В целом для того, чтобы в начале 1930-х гг. жить как в Детройте, во Франкфурте или в Берлине требовался доход от 5380 до 6055 рейхсмарок, который подавляющее большинство германских трудящихся могло получать только в самых смелых мечтах.

Любому, кто имеет современное экономическое образование традиционного толка, решение германской проблемы покажется очевидным. Для того чтобы избавиться от относительной бедности, Германия нуждалась в общем экономическом росте, основанном на технических изменениях и накоплении физического и человеческого капитала. Это позволило бы повысить производительность труда и заработки и снизить цены на высококачественные товары, что обеспечило бы общий рост уровня жизни. По самым грубым прикидкам, сделанным на основе долгосрочных тенденций роста немецкой экономики, Германия отставала от США на 25–30 лет. И как в Третьем рейхе, так и за его пределами, безусловно, раздавались голоса, выступавшие именно за такой подход [433] . К концу 1920-х гг. широкое распространение уже получили такие понятия, как «продуктивизм» и «рационализация» [434] . В немецкой промышленности, оправившейся от рецессии, в условиях сжатия рынков рабочей силы, начавшегося в 1930-х гг., широкое распространение получили рационализация и инвестиции в новые средства производства. Как мы увидим ниже, к началу 1940-х гг. немецкая промышленность переживала невиданный в ее истории инвестиционный бум. Кроме того, нацистский режим систематически уделял внимание и своему «человеческому капиталу». Совершенствование системы подготовки кадров для промышленности интенсивно обсуждалось еще в 1920-е гг. А начиная с 1933 г. государство оказывало крупномасштабную поддержку системе ученичества и обучению на рабочем месте. Наряду с другими требованиями следовало создать совершенно новые кадры опытных металлистов для заводов, работавших на люфтваффе. В рамках пропагандистской кампании восхваления германских трудящихся Третий рейх установил норму, согласно которой каждый молодой немец должен был стремиться по крайней мере к статусу рабочего средней квалификации [435] . И это были не просто слова. В 1939 г. лишь 30 тыс. молодых людей, окончивших школы, влились в ряды неквалифицированных трудящихся, по сравнению с 200 тыс. в 1934 г. Для многих семей рабочего класса 1930-е и 1940-е гг. стали периодом реальной социальной мобильности – не в смысле проникновения в средний класс, а в рамках иерархии навыков внутри рабочего класса, что дало одному автору основания для заявления о «депролетаризации» германских трудящихся [436] .

Но если Третий рейх и не отвергал продуктивизма (веры в бесспорную благотворность роста производства) и рационализации, специфику нацистских представлений об экономике невозможно будет уловить, если уделять внимание только этому аспекту. Тем более при таком подходе мы не сможем разобраться в общем идейном климате межвоенного периода. Ни в коем случае не будет лишним еще раз подчеркнуть, что в начале 1930-х гг. за спиной у Германии осталось почти двадцать лет, в течение которых экономический упадок и неуверенность решительно перевешивали ощущение процветания и экономического развития. В предыдущем десятилетии международная экономическая интеграция вызвала кризис. Инвестиции привели к банкротствам. Сотни тысяч молодых людей, с энтузиазмом стремившиеся получить профессиональное и высшее образование, оказались в рядах безработных. В свете этого опыта не нужно было быть ультраправым идеологом или параноидальным антисемитом, чтобы усомниться в правоте либерального учения о прогрессе [437] . Немцы всегда были трудолюбивым народом. Они прилежно делали сбережения и инвестировали их. Их промышленные технологии не знали себе равных, по крайней мере в Европе. Но при этом Германия не была богатой страной. В свете этих обстоятельств были ли причины верить в то, что Германия вскоре вернется на путь стабильного прогресса, по которому она уже как будто бы шла в счастливые дни до 1914 года? Профессиональные экономисты тоже не могли сказать ничего обнадеживающего [438] . Разумеется, были и те, кто сохранял приверженность либеральному оптимизму XIX века. Однако в 1930-е гг. их голоса ни в коем случае не были самыми громкими. Те немецкие экономисты, которые размышляли над вопросами долгосрочного экономического роста, обычно соглашались с Розой Люксембург, утверждавшей, что стремление к расширению производства ведет ко все более свирепой конкуренции на экспортных рынках – на это соперничество как на главное объяснение катастрофической Первой мировой войны ссылались и Штреземан, и Гитлер [439] .

РИС. 7. 42 года развития германской экономики при взгляде из 1933 г. (национальный доход на душу населения)

Защитники «новой экономики» в 1930-е гг. были настроены не более оптимистично. Кейнс, в противоположность утверждениям послевоенных популяризаторов его трудов, в 1930-е гг. не был апостолом экономического роста. В его «Общей теории» 1936 г. показывалось, как государственная фискальная политика может помочь экономике, страдающей от дефляционного спада. Но Кейнс не предлагал волшебной формулы экономического роста. Более того, и Кейнс, и многие из его главных сторонников в США скептически относились к возможности долгосрочного и устойчивого экономического роста [440] .

Этот контекст позволяет понять нежелание Гитлера соглашаться с либеральным евангелием прогресса в экономике. Экономический рост не мог считаться самоочевидным благом, и Гитлер был далеко не единственным человеком, утверждавшим это. Как мы видели, учение об экономической жизни как об арене борьбы приняло законченный вид уже в Mein Kampf и во «Второй книге» Гитлера. И последующая депрессия только подтвердила этот дарвиновский подход. С учетом высокой плотности населения в Германии и уверенности Гитлера в неизбежности конфликтов, к которым приведет экономический рост, основанный на экспорте, завоевание нового «жизненного пространства», безусловно, выглядело единственным способом повысить уровень германского дохода на душу населения. Гитлер едва ли мог проявить больше настойчивости или последовательности при защите этой позиции. Как мы уже видели, он неустанно проповедовал свое мнение в самые первые дни после прихода к власти в 1933 г. В его глазах агрессивная внешняя политика, основанная на военной мощи, являлась единственной реальной основой экономического процветания. Однако в краткосрочном плане ущерб, нанесенный уровню жизни немцев годами предрассудков и пренебрежения, можно было исправить посредством конкретных действий правительства. Гитлер и его приспешники питали твердое убеждение в том, что росту уровня жизни в Германии с 1918 г. препятствовал пагубный союз эгоистичных буржуазных либералов и вульгарных социалистов [441] . Этот заговор пессимистов пошел на пользу лишь германской буржуазии, лишив подавляющее большинство германского населения всех плодов новых технологий массового производства. Форду хватило предпринимательской дальновидности для того, чтобы порвать с прошлым и превратить былой предмет роскоши в массовый товар. В Германии для выхода из тупика требовался решительный акт политической воли. Третий рейх объявил своей задачей использовать государственную власть с целью координировать работу промышленности для разработки стандартизированных и упрощенных образцов важнейших потребительских товаров. Они должны были производиться по максимально низкой цене, что позволило бы германскому населению моментально достичь более высокого уровня жизни. Все эти товары в большинстве случаев получали определение Volk («народный»): Volksempfanger («народный радиоприемник»), Volkswohnung («народная квартира»), Volkswagen («народный автомобиль»), Volkskilhlschrank («народный холодильник»), Volkstraktor («народный трактор») [442] . В этот список входят лишь те товары, которые пользовались официальной поддержкой со стороны одного или нескольких учреждений Третьего рейха. Однако частные производители уже давно поняли, что термин «народный» имеет хороший маркетинговый потенциал, и тоже поспешили «запрыгнуть в поезд». Среди различных рекламировавшихся ими товаров значились Volksgramophone («народный граммофон»), Volksmotorrader («народные мотоциклы») и Volksnahmaschinen («народные швейные машинки»). По сути, к 1933 г. термин «народный» получил уже такое широкое распространение, что новый Германский совет по рекламе был вынужден запретить его нелицензированное использование.

Как мы увидим ниже, большинство этих «народных товаров» потерпело крах на рынке. И с учетом общей слабой покупательной способности германского населения нетрудно понять, почему так случилось. Однако не следует спешить и отмахиваться от этих попыток как от плодов иррациональности, присущей гитлеровскому режиму [443] . Если мы хотим воздать должное Третьему рейху, то должны изучать его с точки зрения его собственных правил игры. Мы не сможем этого сделать, если будем отталкиваться от современного представления об экономическом прогрессе как об обширном и в конечном счете безграничном расширении масштабов экономики. Зная все то, что нам известно о германском экономическом развитии после 1945 г., мы имеем основания для того, чтобы говорить о непрерывности и непреодолимом импульсе долгосрочного экономического роста. Но с какой стати такой точки зрения должны были придерживаться немцы в 1933 г.? Поскольку многие считали, что резкое снижение безработицы было достигнуто благодаря решительным политическим мерам, то почему же нельзя было ожидать такого же эффектного результата в сфере потребления?

Первый «народный товар», анонсированный гитлеровским режимом – «народное радио» – имел в своей основе наиболее прозрачную политическую мотивацию и в то же время оказался наиболее успешным. Как уже говорилось, первое выступление Гитлера по радио в качестве канцлера состоялось 1 февраля 1933 г.? через несколько дней после того, как он пришел к власти. Однако на тот момент в Германии с ее населением в 66 млн человек было зарегистрировано всего 4,3 млн радиоприемников. Лишь четверть всех германских домохозяйств могла слышать, как говорит фюрер [444] . Для того чтобы радио смогло реализовать свой потенциал орудия пропаганды, эту ситуацию следовало изменить. Главным препятствием к широкому распространению радиоприемников являлась их цена. Самые дешевые приемники из тех, которые имелись на рынке, в начале 1930-х гг. продавались за 100 марок с лишним, что с точки зрения обсуждавшихся выше показателей дохода явно было чрезмерно дорого. Радио могло получить массовое распространение лишь после разработки новых, более дешевых, конструкций приемников. В мае 1933 г. такую инициативу взяло на себя Министерство пропаганды, заключив с группой производителей радиоаппаратуры соглашение об организации крупномасштабного производства нового стандартного приемника [445] . Он должен был стоить меньше, чем все образцы, ранее предлагавшиеся на рынке, но иметь достаточно высокое качество для того, чтобы позволить слушателям принимать как региональные радиостанции, так и мощные центральные станции. Для того чтобы закрепить за собой рыночную нишу, участники радиокартеля договорились не предлагать конкурирующих товаров в этом ценовом диапазоне. Радиоприемник получил гордое название Volksempfanger (VE) 301 в честь 30 января 1933 г. – дня, когда Гитлер был назначен канцлером. Цена приемника составляла всего 76 рейхсмарок. Очевидно, что для среднего немецкого домохозяйства покупка VE-301 все равно представляла собой серьезное вложение средств. Поэтому с целью увеличить продажи приемников ряд коммунальных компаний предлагал их в рассрочку: покупатель мог приобрести приемник, сделав начальный взнос всего в 7,25 рейхсмарки, а затем на протяжении 18 месяцев платил еще по 4,40 рейхсмарки [446] . Геббельс презентовал VE-301 общественности на радиовыставке в Берлине в августе 1933 г. По сообщениям, первая партия приемников была распродана всего за день. Немедленно был размещен дополнительный огромный заказ, и на протяжении следующих 12 месяцев было продано еще более 650 тыс. «народных приемников», а в 1934–1935 гг. еще 852 тыс. [447] Производство радиоприемников стало одной из отраслей, в 1930-е гг. переживавших подлинный бум, и стимулировало производство не только электронных компонентов, но и корпусов из бакелита и дерева. К 1935 г. радиопромышленность демонстрировала все симптомы спекулятивного «мыльного пузыря». Производство опережало спрос, нераспроданные запасы достигли нездорового уровня, и три небольших производителя, включая компанию Seibt, чей главный конструктор и разработал Volksempfanger, подверглись ликвидации [448] . В дальнейшем отрасль, лидерство в которой захватил главный производитель – Telefunken, – развивалась более стабильно, и к 1937 г. благодаря снижению расходов за счет массовости производства цену на стандартный VE-301 удалось снизить до 59 рейхсмарок. К 1938 г. охват радиоприемниками крупных германских городов достиг 70 %. Однако в деревне приемники оставались предметом роскоши. Кроме того, сравнительная статистика по-прежнему со всей очевидностью демонстрировала относительную бедность Германии. Во второй половине 1938 г. лишь половина германских семей могла себе позволить покупку радио, по сравнению с 68 % семей в Великобритании и 84 % в США [449] . Год спустя был достигнут крупный прорыв: в продажу поступил новый простейший радиоприемник Deutscher Kleinempfanger (DKE) ценой всего в 35 рейхсмарок. Этот аппарат, получивший прозвище «глотка Геббельса» («Gobbels Schnautze»), может претендовать на то, что благодаря ему радио вошло буквально в каждую немецкую семью. За первые 12 месяцев был продан миллион приемников DKE, и их производство не прекращалось даже во время войны. За восемь лет с 1934 по 1942 г. число приемников на душу населения в Германии почти удвоилось. С одной стороны, было бы наивно приписывать это достижение одной лишь программе «Народный приемник». Нельзя не отметить, что за пределами Германии за ту же цену, за которую продавался простенький Volksempfanger, можно было купить куда более совершенный супергетеродинный приемник американского производства [450] . Напротив, Volksempfanger был совершенно неконкурентоспособен на мировых рынках и продавался за границей в ничтожных количествах. Поэтому вполне можно себе представить, что в отсутствие жесткого валютного контроля, введенного Шахтом, и при использовании Германией всех благ международной торговли распространение приемников в стране шло бы еще более высокими темпами. Тем не менее связь «народного приемника» с экспансией радио сделало его образцом для последующих «народных товаров».

Нет сомнений в том, что для Гитлера великим символом современного потребительского образа жизни служил автомобиль [451] . Но к началу 1930-х гг. автомобиль все еще оставался роскошью, доступной лишь для незначительного меньшинства немцев [452] . В 1932 г. во всей Германии насчитывался всего 486001 зарегистрированный легковой автомобиль. На весь Берлин с его 4-миллионным населением приходилось менее 51 тыс. легковых автомобилей. Отметим, что сегодня по улицам Берлина разъезжает 1,2 млн автомобилей. Если вообразить себе современный город, в котором отсутствуют 29 из каждых 30 автомобилей, то можно получить представление о том, какой редкостью автомобили были в нацистской Германии [453] . В 1933 г. один автомобиль приходился на 37 домохозяйств. Однако это сопоставление может ввести в заблуждение, поскольку оно создает ложное впечатление, что в 1930-е гг. легковые автомобили в Германии были в первую очередь предметом семейного потребления. В реальности же лишь незначительное меньшинство зарегистрированных автомобилей служили в первую очередь для личного использования. Подавляющее большинство легковых автомобилей в гитлеровской Германии использовалось в коммерческих целях.

Еще до презентации «Фольксвагена» Гитлер не делал секрета из своего желания в разы увеличить число владельцев автомобилей. Он был первым канцлером Германии, открывшим Международный автосалон в Берлине, найдя время для его посещения несмотря даже на отчаянную занятость в феврале 1933 г. То, какое значение он придавал автомобилизации, видно из его заявления о том, что «Если раньше уровень жизни населения пытались оценивать, исходя из протяженности железнодорожных линий, то в будущем его критерием станет протяженность дорог, пригодных для автомобильного движения» [454] . Как прекрасно понимал Гитлер, в 1933 г. с этим критерием в Германии дело обстояло неважно. В 1933 г. лишь 25 % магистральных дорог Германии имели твердое покрытие, пригодное для массовых автомобильных перевозок. Для того чтобы исправить ситуацию, летом была анонсирована программа строительства автобанов, а к началу 1934 г. строительство и ремонт дорог в стране целиком находились в руках Фрица Тодта. Кроме того, в апреле 1933 г. режим объявил об отмене транспортного налога на все новокупленные автомобили. До 1933 г. этот налог был одним из самых высоких в Европе и не менее чем в десять раз превышал те налоги, которые в среднем взимались в США [455] . Неудивительно, что все это привело к серьезному приросту производства автомобилей и числа их владельцев. Число зарегистрированных автомобилей, составлявшее в 1932 г. 486001, к 1938 г. более чем удвоилось, достигнув 1,271 млн. Однако из этих цифр видно, что автомобилизация имела четкие пределы. Германия и в конце 1930-х гг. оставалась обществом, в котором владельцы автомобилей составляли незначительное меньшинство населения.

В сравнении со средним семейным доходом автомобили были просто слишком дорогими. В 1938 г., по данным всеобъемлющего исследования, которое провел Institut fur Konjunktur-forschung, минимальная сумма, в которую обходились покупка автомобиля и его годовой пробег в 10 тыс. километров, составляла 67,65 рейхсмарки в месяц [456] . В семье трудящихся из четырех человек, имевшей годовой доход в 2300 рейхсмарок, автомобиль поглощал бы весь наличный доход, оставшийся после оплаты продовольствия, жилья и коммунальных услуг. Согласно Статистическому бюро Рейха, такая «средняя» семья в середине 1930-х гг. в реальности тратила на транспорт, с учетом стоимости проезда в общественном транспорте и содержания велосипеда, 27 рейхсмарок в год. Это составляло одну тридцатую от расходов даже на самый дешевый автомобиль. Кроме того, Institut fur Konjunkturforschung выявил два главных препятствия на пути к дешевым автомобильным перевозкам. Расходы на покупку автомобиля составляли 30–35 % от ежемесячной стоимости его содержания. Вторым важным фактором являлась цена топлива.