Чтение онлайн

Некоторые исследователи эстетических воззрений Бодлера пытались утверждать, что он будто бы именно у Метьюрина заимствовал свою "теорию смеха"; другие возражали им на том основании, что такой теории у Бодлера вовсе не имеется {Ibid., p. 62-63.}. Тем не менее в рассуждении "О сущности смеха и вообще о комическом в пластических искусствах" (1855; трактат вошел в сборник его статей "Эстетические достопримечательности") Бодлер ссылается на "Мельмота Скитальца", извлекая из его текста характеристики "сатанинского смеха". Смех, утверждает Бодлер, есть по существу своему проявление человеческого чувства, основанное, однако, на противоречии между "бесконечным величием" и "бесконечным ничтожеством". С одной стороны, смех, вообще говоря, выше человеческих возможностей, но, с другой - он в такой же степени ничтожнее Истины и абсолютной Справедливости, говорит Бодлер далее и ссылается на Мельмота, представляющего собою олицетворение "живого противоречия". Мельмот порожден "основными условиями жизни", и "органы его чувств не выдерживают более его мысли. Вот почему смех его леденит и выворачивает нутро". Противоречия величия и ничтожества были в гамме чувствований самого Бодлера и получили многократное выражение в его лирике {Ср.: Vivier Robert. L'originalite de Baudelaire. Bruxelles, 1928, p. 97-115; Raff, p. 63.}. О себе Бодлер мог сказать словами своего стихотворения под древнегреческим заглавием "Геаутонтиморуменос" (т. е. "сам себя наказывающий"), известным по комедии римского драматурга Теренция; это стихотворение помещено в "Цветах Зла" (в цикле "Сплин и Идеал"), и его заключительная строфа читается так:

Мне к людям больше не вернуться,

Я - сердца своего вампир,

Глядящий с хохотом на мир

И сам бессильный улыбнуться {*}.

(Перевод И. Лихачева)

{* Бодлер Шарль. Цветы Зла. M., 1970 (Серия "Литературные памятники", с. 132, 396; Ruff, p. 63.}

"Мельмотовские" интонации слышатся и в других стихотворениях того же "дуалистического" цикла "Сплин и Идеал" (например, в стихотворении "Неотвратимое"); впрочем, они присутствуют также и в других циклах этой книги.

В 1859 г. Эжен Крепе, составитель антологии "Французские поэты", находившийся в переписке с Бодлером, задумал составить также другую книгу "Английские поэты" и мечтал привлечь к сотрудничеству Бодлера, уже получившего известность как переводчик с английского благодаря своему превосходному переводу новелл Эдгара По. Несколько лет спустя Бодлер, насколько мы можем судить из переписки его с парижским издателем Мишелем Леви, собирался принять участие в новом переводе "Мельмота Скитальца": это произведение Бодлер относил к числу "забытых" (см. его письмо к М. Леви от 15 февраля 1865 г.), а старый "вольный" перевод Ж. Коэна считал "отвратительным". Во всяком случае Бодлер был сильно раздосадован брюссельскими издателями Лакруа и Фербуксховеном, которые похитили у него идею нового издания "Мельмота Скитальца" и, по дошедшим до него слухам, готовили плохой перевод этого шедевра Метьюрина, опрометчиво порученный ими некоей мадемуазель Жюдит (Judith), актрисе французского театра. Э. Крепе отвечал Бодлеру, что сам он нисколько не повинен в разглашении идеи издания "Мельмота Скитальца", с которой носился Бодлер, и со своей стороны осудил бельгийских издателей за плохой выбор переводчицы. В этой связи несколько неожиданным является заявление, сделанное Бодлером в письме к М. Леви (от 9 марта 1865 г.), где, соглашаясь с тем, что новый перевод "Мельмота" следовало бы поручить "образованному литератору", Бодлер прибавляет: "Само собой разумеется, что речь ни в коем случае не идет обо мне. Я посвятил много времени Эдгару По, потому что он немного похож на меня. Но я не переводчик". В другом письме тому же корреспонденту Бодлер говорит также: "Дорогой друг, я вовсе не предлагал вам, что переведу "Мельмота" сам", но тут же оговаривается: "Я убежден, что простого анонса, например такого: "Мельмот, соч. Метьюрина, перевод Ш. Бодлера, со статьей Г. Флобера или д'Оревильи" (которые, подобно мне, являются старыми романтиками), было бы достаточно, чтобы пустить ко дну спекуляцию Лакруа". Письма Бодлера этого же времени (в частности, к его матери) не оставляют никаких сомнений, что он все еще сохранял надежды извлечь из перевода "Мельмота" кое-какие материальные выгоды, т. е. действительно собирался принять участие в этом переводе, хотя, как мы видели, решительно отрицал это намерение в переписке со своими литературными друзьями.

Издание "Мельмота Скитальца" в новом французском переводе в конце концов выпущено было упомянутыми выше брюссельскими издателями, однако перевод принадлежал не перу безвестной мадемуазель Жюдит, (как об этом ошибочно сообщил Бодлеру Поль Мерис), а Марии де Фос {Melmoth, l'homme errant, traduit de l'anglais par Maria de Fos. Librairie internationale A. Lacroix, Verboeckhoven et Cle, a Bruxelles et a Leipzig, 1867. Несмотря на более чем посредственные качества этого перевода, он пользовался некоторым распространением и даже, как указано было выше (прим. 159), переиздавался в недавнее время.}. Худшие опасения истинных почитателей произведения Метьюрина оправдались вполне: перевести заново текст "Мельмота Скитальца" оказалось явно непосильной задачей для этой полубульварной писательницы, автора "Мисс Коко" и "Плутовки Ейетты". Ее перевод "Мельмота" появился в 1867 г., и Бодлер не мог его увидеть, так как сознание его уже охвачено было тяжелым предсмертным недугом {См.: Ruff, p. 65.}.

В последней трети XIX в. во Франции, как и в Англии, качалось своего рода возрождение столь блистательной некогда литературной репутации Чарлза Метьюрина. Провозвестником восстановления его славы был новеллист Вилье де Лиль Адан (1840-1889), автор "Жестоких рассказов" ("Nouveaux contes cruels", 1886), в свою очередь ставших одним из классических памятников французской повествовательной прозы Входящий в этот новеллистический сборник известный рассказ, озаглавленный "Пытка надеждой" ("La torture par l'esperance"), находится в несомненной зависимости от "Мельмота Скитальца" Метьюрина {Reboal Pierre. Villiers de l'Isle Adam et le Melmoth de Maturin.
– Revue de Litterature comparee, 1951, N 4, p. 479-481.}. Этот рассказ отнесен критикой к числу наиболее ярких обличений лицемерия церковников, тем более чудовищного, что изображенный здесь лицемер-инквизитор - "искренне верит в спасительность своего злодейства" {См.: Французская новелла XIX в. М.-Л., 1959, т. II, с. 772. В этой же книге дан перевод этой новеллы (с. 315-319), откуда мы берем нижеследующие цитаты, внеся в них кое-какие незначительные перемены и уточнения.}. Действие этой небольшой, но захватывающей новеллы происходит в Испании, в тюрьме Инквизиции в Сарагосе, где более года томится ежедневно подвергаемый пыткам арагонский еврей Азер Абарбанель. Его обвиняют в лихоимстве и безжалостном пренебрежении к беднякам, но главным образом в том, что он упорно отказывается отречься от своей веры. В подземный склеп, где, еле покрытый лохмотьями, прикованный к стене железным ошейником, томится несчастный, однажды в сумерках спускается сам Великий инквизитор, преподобный Педро Арбуэс д'Эспина цель его посещения - предупредить узника, что наутро ему предстоит сожжение на костре. Со слезами на глазах инквизитор приближается к заключенному, велит снять с него оковы и произносит речь, действительно чудовищную по своему лицемерию, в которой жестокость трудно отличить от сентиментальности, а фанатическую веру от притворства: "Сын мой, возрадуйся, приходит конец твоим испытаниям в сей земной юдоли. Если, встретив в тебе такое упорство, я с сокрушением вынужден был согласиться на применение строгих мер, все же мой братский долг содействовать твоему исправлению имеет некоторые пределы. Ты - строптивая смоковница, которая столько раз отказывалась плодоносить, что засыхает по собственной вине... Но бог да судит твою душу! Может быть, в последний миг тебя просветит его бесконечная милость. Мы должны все-таки надеяться! Бывали примеры... Аминь! Усни сейчас с миром. Завтра ты примешь участие в аутодафе; тебе предстоит кемадеро {"Кемадеро" (Quemadero) - "площадь огня", технический термин инквизиционного трибунала, которым обозначалась площадь для сожжения осужденных.}. Такой костер предваряет вечный огонь, он жжет издали, как ты знаешь, сын мой, и смерть приходит только часа через два (а то и три), потому что мы стараемся мокрыми, холодными пеленами прикрывать сердце и голову присужденных к сожжению. Вас будет сорок три. Прими в соображение, что, оказавшись в последнем ряду, ты еще успеешь воззвать к богу и посвятить ему это крещение огнем, крещение в духе святом. Надейся же на божественное просветление и спи!". Закончив эту речь, инквизитор ласково поцеловал несчастного, и окружавшие его преподобие зловещие тюремщики последовали его примеру.

То, что происходит дальше, явно навеяно автору новеллы "Рассказом испанца" (из "Мельмота Скитальца"), где Алонсо Монсада с помощью преступного монаха, подкупленного его братом Хуаном, пытается совершить бегство из монастыря (главы VIII и IX второй книги). В этом эпизоде Метьюрин вложил в уста Алонсо Монсады правдивый рассказ о том, как он слепо доверился монаху и совершил с ним длинное и крайне утомительное странствование под сводами монастырских склепов, чтобы добиться свободы. Эта сильная сцена "Мельмота Скитальца" не могла не произвести на Вилье де Лиль Адана огромное впечатление, но, подражая ей в новелле - "Пытка надеждой", он еще более усилил ее и без того мрачный колорит нагнетением ужасающих подробностей бегства своего героя, терзаемого быстрой сменой страха и надежд на спасение и неожиданной катастрофой в развязке. В новелле рабби Абарбанель, оставшись один после ухода тюремщиков, еле живой, с пересохшим ртом, с лицом, отупевшим от мук, неожиданно замечает, что его тюремная камера не закрыта. Это пробуждает в его смятенных мыслях мечту о побеге, и он пытается его совершить, потому что это давало ему последний шанс на спасение. Автор с намеренной подробностью описал длинный, казавшийся бесконечным путь, который должен был совершить жалкий беглец, задыхающийся от ужаса и надежды; с нарастающим напряжением и усталостью он упорствует в своем стремлении выбраться из затхлой тюрьмы. Все, кажется, благоприятствует ему, хотя побеждаемые им затруднения неисчислимы. И вот последняя дверь, на которой не было заметно ни замка, ни затвора; щеколда уступила нажиму пальцев, дверь бесшумно отворилась: "Дверь была в сад, а над ним было звездное небо. Дверь вела к весне, к свободе, к жизни И тут ему показалось, будто тени его собственных рук обернулись на него; ему почудилось, будто эти призрачные руки обнимают, обвивают его; будто кто-то ласково прижимает его к своей груди. Рядом с ним и правда стоял высокий человек... О, ужас! Он был в объятиях самого Великого инквизитора, преподобного Педро Арбуэса д'Эспины... И пока рабби Азер Абарбанель с закатившимися глазами, хрипя от мук в аскетических руках дона Арбуэса, смутно соображал, что все события этого рокового вечера были всего-навсего заранее подготовленной пыткой, пыткой посредством надежды, Великий инквизитор с горьким упреком и с печалью во взоре прошептал ему на ухо, обжигая своим неровным от долгих постов дыханием: - Вот как, сын мой! Ты хотел покинуть нас, быть может, в самый канун спасения!".

Отзвуки "Мельмота Скитальца" во французской литературе обнаружились также в творчестве Лотреамона (псевдоним И. Л. Дюкасса, 1847-1870), в частности в его "Песнях Мальдорора"; эта поэма в прозе, создававшаяся в конце 60-х годов, была издана в 1890 г. после смерти автора, но долгое время не обращала на себя внимания, пока не была во Франции открыта заново сюрреалистами, увидевшими в Лотреамоне одного из своих предшественников. "Мальдорор" - романтическое по своим истокам произведение, осложненное противоречивыми воздействиями. Мальдорор - воплощение духа отрицания, опечаленного "беззаконием Великого Единства" создателей человеческого рода, полного злобы и ненависти, вознесенных в нем над добром; поэтому Мальдорор без колебаний нисходит к "головокружительным безднам зла". Этот образ сродни Мельмоту, имя которого действительно встречается в произведениях Лотреамона {В "Предисловии к будущей книге" Лотреамон называл Мельмота "Соотцом Мрака" (Compere de Tenebres), и, конечно, хорошо знал книгу Метьюрина, см.: Lautreamont. Oeuvres completes. Paris, 1953, p. 292.}.

История восприятия "Мельмота Скитальца" во французской литературе XIX в., кратко изложенная выше, свидетельствует, что этот роман Метьюрина читался во Франции долго и получил здесь оценку, окончательно утвердившую его значение в мировой литературе. Высокий международный критический авторитет таких французских ценителей и толкователей Метьюрина, какими были Гюго, Бальзак и Бодлер, содействовал этому в не малой степени; они открыли на него глаза не только в своей стране, но и в других странах и литературах, в частности в русской. Новейшие переиздания романов Метьюрина, в оригинале и в переводах, в Европе и в США окончательно сделали "Мельмота Скитальца" одним из видных памятников английской национальной литературы прошлого столетия.

7

Имя Чарлза Роберта Метьюрина стало встречаться в русской печати еще при жизни писателя начиная с 1816 г. Русская транскрипция его фамильного имени (французского происхождения) долгое время оставалась у нас очень неустойчивой: его писали и произносили на разные лады {Следуя французскому произношению, чаще всего его называли у нас Матюреном, иногда же, следуя за Пушкиным (см. его прим. 19 к XII строфе "Евгения Онегина"), - Матюрином (даже Матуриным). В журнале "Библиотека для чтения" (1834, т. VII, отд. VI, с. 24) предлагали писать "Метьюрин, или Мечерин". В. В. Гиппиус (см. его кн.: Гоголь, Л., 1924, с. 226) отмечал: "Принятое до сих пор написание Матюрен не согласуется с общей традицией русской транскрипции английских имен" и рекомендовал написание "Мечьюрин". В. В. Виноградов ("Эволюция русского натурализма". Л., 1929, с. 89) со своей стороны упоминал о "Матюрине (или Меччурине по транскрипции того времени)". В "Старой записной книжке" П. А. Вяземского находим такую отметку: "Метюрин или, как англичане его зовут, кажется, M_е_ф_р_и_н (Вяземский П. А. Записные книжки. М., 1963, с. 83). Последняя, странная на первый взгляд, транскрипция объясняется тем, что при французских переводах романов Метьюрина имя автора нередко писалось ошибочно через th (Mathurin), что и служило поводом для орфоэпического искажения. Белинский обычно писал "Матюрен", но в статье 1841 г. ("Разделение поэзии на роды и виды") он неожиданно пользуется новой транскрипцией - "Мичьюрен" (см.: Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. V. М.-Л., 1954, с. 40; т. X, с. 107). А. В. Дружинин, по собственным словам, предпочитавший "не гнаться вполне за английским произношением и щадить языки своих читателей, тем более что совершенно приблизиться к точному звуку английского произношения не всегда бывает возможно" (Дружинин А. В. Собр. соч., т. IV- СПб., 1865, с. 654-655), в собственных транскрипциях бывал очень непоследователен: в одной и той же статье он писал то "Матьюрен", то "Матьюрин" (т. V, с. 142, и 153), в другой возвращался к частому в России написанию "Матюрин" (с. 181). Господствовавшая у нас в 2030-е годы нашего столетия тенденция к так называемой фонетической транскрипции, т. е. к максимальному приближению графики к орфоэпической норме английских слов и собственных имен, приводила порой к рекомендации таких карикатурных для русского читателя транскрипций, как "Мэсьюрен" (Вестник иностранной литературы, 1929, Э 5, с. 233), "Мэйчурэн" (Литературная энциклопедия, т. 7. М., 1934, с. 543), "Мейчурен" (Большая советская энциклопедия, т. 38. М., 1938, стб. 686; в последующих изданиях, - например, т. 28. М., 1954, стб. 637 - "Мэтьюрин").}.

В России Метьюрин прежде всего стал известен как драматург. В одном из очерков цикла статей, помещавшегося в газете "Русский инвалид" (1816 г.), по английским источникам опубликовано было довольно подробное известие о "Матуриновой трагедии "Бертрам"", а также о еще живущем в Дублине авторе, "который равно уважается за нравственные свои качества, как и за отличный талант" {Русский инвалид, 1816, Э 186 от 11 августа, с. 732 (без подписи). Об авторстве В. И. Козлова см.: Русский инвалид за сто лет. (Юбилейный очерк), ч. I. СПб., 1913, с. 131. Другая заметка о "Бертраме" Метьюрина появилась в "Вестнике Европы" (1816, ч. LXXVIII, Э 15, с. 237). Томас Мур, чествование которого состоялось в Дублине 8 июня 1818 г., в своей речи, перечисляя "знаменитейших писателей Великобритании", первым назвал "Матюрина, которого драматический талант освящен одобрением Скотта и Байрона" (Благонамеренный, 1822, ч. XIX, Э XXVIII, с. 59).}. Автором этой первой русской статьи о Метьюрине был второстепенный поэт и журналист этой эпохи В. И. Козлов.

В последующие годы в различных русских периодических изданиях начали появляться упоминания о Метьюрине, известия и заметки о его прозаических произведениях, правда, не в том порядке, в каком они появлялись в оригинале, а в соответствии с той популярностью, какую они приобретали в континентальной Европе во французских переводах. Этим объясняется то, что "Мельмот Скиталец", сыгравший столь заметную роль в русской литературе, привлек к себе внимание русских литераторов только в начале 30-х годов, после того, как этот роман получил высокую оценку и вызвал подражания во Франции. Правда, "Мельмот Скиталец" был упомянут в кратком некрологе Метьюрина в журнале "Московский телеграф", где после небольшой биографической справки о Метьюрине, полной фактических неточностей, перечислены и коротко характеризуются его основные произведения. "Сочинения Матюрина, - писали здесь, - носят на себе признаки великого таланта, но отличительная черта их - ужас и неистовое бешенство страстей, какие редко можно встретить у других писателей, и в этом Матюрин равняется с величайшими писателями. Кажется, адский пламенник освещает ему мрак сердца человеческого. "Мельмот", лучший из романов Матюрина, производит удивительное действие на воображение читателя. Некоторые места невозможно читать без содрогания. Такова и драма его "Бертрам" Замечательно, что, живописец бедствий и ужасов, Матюрин был нежный, чувствительный семьянин и человек чрезвычайно веселого нрава. Смерть рано разрушила надежды, какие подавал талант Матюрина" {Московский телеграф, 1826, ч. XI, Э 19, с. 241-242. В этой же части журнала (Э 20) помещено извлечение из романа Метьюрина "Альбигойцы" под заглавием "Рыцарь Кровавой звезды" в переводе с французского; по словам редакции журнала, "желая сделать его отдельным сочинением, мы принуждены были многое переменить и выпустить" (с. 241). Это был первый перевод из романа Метьюрина на русский язык; он перепечатан в изд.: Повести и литературные отрывки, изданные Н. Полевым, ч. III. М" 1830, с. 122-209. В полном виде (но также в переводе с французского) роман "Альбигойцы" напечатан в т. 8-13 "Библиотеки романов и исторических записок, издаваемой книгопродавцем Ф. Ротганом" (СПб., 1835), и вызвал благоприятный отзыв В. Белинского в "Молве" (1835, ч. 10), где есть также отзыв о "Мельмоте Скитальце": "Тому неизвестен "Мельмот Скиталец", это мрачное, фантастическое и могущественное произведение, в котором так прекрасно выражена мысль об эгоизме, этом чудовище, жадно пожирающем наслаждения и, в свою очередь, пожираемом наслаждениями?" (Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. I, с. 317-318).}.