Чтение онлайн

Первые отрывки из "Мельмота Скитальца" в русских переводах появились в 1831 г. В этом году в литературной газете под заглавием "Колокольчик", выпускавшейся под редакцией В. Н. Олина (совместно с В. Я. Никоновым), напечатан был отрывок из I главы "Мельмота" в анонимном русском переводе {Колокольчик, 1831, Э 25, с. 97-99.}. Продолжения его, однако, не последовало, так как это периодическое издание прекратилось из-за недостатка подписчиков. В том же 1831 г. в журнале "Сын отечества" появился еще один отрывок из "Мельмота Скитальца", - на этот раз из XVII главы (по французскому сокращенному переводу Ж. Коэна 1821 г. соответствующей XI главе второй книги оригинала), под заглавием: "Отрывок из Матюринова романа "Мельмот, или Скитающийся человек"" {Сын отечества и Северный архив, 1831, ч. XXIII, Э XLIV, с. 330-345; ч. XXIV, Э XLV, с. 3-21.}; приведенный здесь эпизод повествует о допросе Алонсо Монсады в мадридском судилище Инквизиции и о бегстве его из тюрьмы во время пожара. Два года спустя "Мельмот Скиталец" появился в Петербурге "в переводе с французского Н. М." в 6 частях в 12-ю долю листа {Мельмот Скиталец. Соч. Матюреня, автора Бертрама, Албигойцов и проч. Перевод с франц. Н. М. СПб., 1833. Шесть частей: 1 (153 с.), 2 (180 с.), 3 (193 с.), 4 (159 с.), 5 (205 с.), 6 (233 с.), В этом издании указанная выше глава составляет 6-ю главу третьей части, с. 133-139, в том же самом переводе, что был напечатан в "Сыне отечества" за два года перед тем (возможно, что переводчиком был Н. Мельгунов); в отдельном издании этот перевод подвергся некоторым дополнениям и стилистическим поправкам (цензурное разрешение 3 августа 1832 г. подписано цензором В. Семеновым). Добавим, что весь перевод Н. М. сделан по французскому переводу Коэна (см. о нем выше, с. 633).}. Вскоре небольшая рецензия на это издание появилась в петербургской газете "Северная пчела". Здесь говорилось: "Автор романа, заглавие которого мы выписали, совершенно неизвестен русским читателям, не знающим иностранных языков; если мы не ошибаемся, доселе еще ни одно из его творений не было у нас переведено; между тем оно пользуется в Европе большою знаменитостью, по нашему мнению, - вполне заслуженною. Необычайная сила его мрачного воображения, верность очерчиваемых им характеров, занимательность, необыкновенность происшествий во всех его творениях, соделывают чтение оных весьма заманчивым. Многие упрекают его в некоторой болтливости, в излишней, если можно так сказать, полноте слога (redondance), но это недостаток неважный, и притом общий многим английским романистам. Г. переводчик заслуживает благодарность, во-первых, за то, что знакомит русских читателей с хорошим автором, и, во-вторых, за то, что труд свой исполнил весьма старательно" {Северная пчела, 1833, Э 132. 15 июня, с. 525.}. В июльском номере "Московского телеграфа" появился большой отзыв о русском переводе "Мельмота Скитальца". Автор этой статьи начинал ее также с утверждения, что имя Метьюрина-новое в русской печати: "Метюрин оставался до сих пор совершенно неизвестным в русской литературе. Но причиной этого был, конечно, не сам он . Метюрин принадлежит к числу оригинальных писателей в области романа. Его создания не подходят ни к какому разряду и не измериваются никакою меркою известного наименования". По мнению рецензента, романы Метьюрина "нельзя уравнивать и уподоблять" никаким произведениям известных в то время в России зарубежных сочинителей, так как его создания "составляют свой, особый род, потому что главное чувство сочинителя, дающее характер всем его сочинениям, странно и несогласно с обыкновенною природою человека". Достойно внимания, что рецензент противопоставляет романы Метьюрина даже английским готическим романам: "Главное, что старается он развить и внушить своему читателю, есть ужас. Не считая своего читателя ребенком, как госпожа Радклиф, которая думала пугать воображение потемками и фантасмагорией, не входя и в тот фантастический мир, где возможно все, что захочет представить автор, но где читатель видит мечтательные образы и, следственно, знает, что он не дома, а в гостях у фантазии, словом, не приводя в движение никаких чудесных сил, Метюрин представляет нам мир действительный, тот, в котором живут все, но представляет с таких ужасных сторон, в такие страшные мгновения, что невольная дрожь проникает весь состав его читателя . Надобно сказать, - продолжает критик, - что Мельмот есть самое славное из произведений Метюрина, и в нем автор всего более выразил свое дарование". Вслед за этим критик дает подробное изложение "Мельмота Скитальца", поскольку "нельзя дать лучшего понятия о характере сочинений Метюрина, представив очерк этого славного романа" {Московский телеграф, 1833, ч. 52, Э 14, июль, с. 253-262.}.

Однако история воздействия "Мельмота Скитальца" началась не со времени выхода в свет его русского перевода. Многие знали роман и раньше, читая его в английском подлиннике или, чаще, во французском переводе. К числу таких читателей принадлежал Пушкин, по достоинству оценивший роман Метьюрина задолго до того, как он стал известен в русском переводе 1833 г.

Знакомство Пушкина с "Мельмотом Скитальцем" состоялось в Одессе. Первое упоминание им Мельмота находится в XII строфе третьей главы "Евгения Онегина". Пушкин называет его здесь "бродяга мрачный", т. е. самостоятельно переводя на русский язык французский заголовок перевода Ж. Коэна - "Melmoth, ou l'homme errant" - или оригинала - "Melmoth the Wanderer" {Отметим, что в библиотеке Пушкина сохранилось первое издание "Мельмота Скитальца" 1820 г. (Эдинбург-Лондон), а также парижское (на англ. яз.) издание "Бертрама" 1828 г., см.: Модзалевский Б. Л. Библиотека Пушкина. СПб., 1910, с. 284 (Э 1145-1146).}. Русское заглавие - "Мельмот Скиталец" - появилось не ранее 1833 г. Хотя третья глава "Евгения Онегина" начата поэтом в Одессе в первой половине 1824 г. (тридцать строф этой главы были им написаны здесь между февралем и концом мая), но многое в ее замысле и создании ведет нас к более раннему времени. Так, упомянутый в XII строфе этой главы "Мельмот Скиталец" впервые был прочтен Пушкиным в Одессе в 1823 г. и несомненно произвел на него сильное впечатление; в то время этот роман был известен в России еще немногим; поэтому Пушкин должен был объяснить читателю в особом примечании к "Евгению Онегину", что "Мельмот - гениальное произведение Матюрина" {Краткая характеристика "Мельмота Скитальца", данная ему Пушкиным ("гениальное произведение"), вызывала сомнения и оговорки у современных ему критиков и последующих исследователей. В. И. Кулешов (см. его кн.: Литературные связи России и Западной Европы в XIX веке (первая половина). М., 1965, с. 185) заметил: "Это, конечно, преувеличение, но можно понять, как поэт вчитывался в него, создавая образ русского неприкаянного скитальца Онегина, презирающего общество и носящего в себе его зло". С. М. Тромбах (в статье "Примечания Пушкина к "Евгению Онегину"" - Изв. АН СССР, Серия литературы и языка, 1974, т. 33, Э 3, с. 228), задаваясь вопросом, почему в XII строфе "гениальный" роман Метьюрина противопоставлен "посредственному" роману г-жи Коттень ("Матильда"), отвечал на это, что, с точки зрения поэта, "Мельмот Скиталец" обобщил в центральном действующем лице основные черты мыслящего человека начала XIX в.: "Не случайно слова "байронический" и "мельмотический" были для Пушкина почти синонимами. Это и делало для Пушкина роман Метьюрина "гениальным". Но в пушкинскую пору слово "гениальный" означало в русском языке (в соответствии с французским) нечто меньшее, чем сейчас, ближе стоящее к нашему "талантливый".}. Однако в черновом письме к своему приятелю А. Н. Раевскому (написанному между 15-м и 22-м октября 1823 г.) поэт писал уже о "мельмотическом характере" своего героя {Пушкин. Полн. собр. соч., т. XIII. Изд. АН СССР, М.-Л., 1949, с. 71, 378. (Далее сокращенно: Акад., т.).}, из чего явствует, что с романом Метьюрина тогда уже были знакомы разные лица среди ближайшего окружения поэта в период его южной ссылки; характерно при этом, что в автографе указанного письма определению "мельмотический" предшествовало, но затем было зачеркнуто другое слово - "байронический", уже бывшее нарицательным в обиходе русской речи: очевидно, с точки зрения Пушкина, "байронический" и "мельмотический" типы современного ему человека были близкими, имевшими много общего; от "байронического" героя "мельмотический" отличался лишь присущими ему чертами демонизма, придававшими этому характеру более ясную мотивировку его разочарованности, озлобленности и скептицизма.

В черновых рукописях "Евгения Онегина" на протяжении ряда лет (в главах первой, третьей и восьмой) имя Мельмота встречалось многократно по разным поводам среди произведений литературы, "в которых отразился век и современный человек изображен довольно верно". Из черновика XXXVIII строфы первой главы, например, явствует, что "Мельмот" стоял среди тех двух-трех романов, которые Онегин должен был возить с собою; хотя в окончательной редакции этой строфы имя Мельмота из текста выпало, но в дальнейшем роман Метьюрина назван среди небылиц британской музы, которые тревожат сон юных русских читательниц, и вновь упомянут среди одной из "масок" Онегина, в которой он представлялся большому свету. Задумываясь о своем герое, поэт воспроизводит пересуды о нем в светских гостиных (гл. 8, VIII):

Скажите, чем он возвратился?

Что нам представит он пока?

Чем ныне явится? Мельмотом,

Космополитом, патриотом,

Гарольдом, квакером, ханжой,

Иль маской щегольнет иной? {*}.

{* Ср. в черновиках "Путешествия Онегина":

Наскуча слыть или Мельмотом,

Проснулся раз он патриотом

Иль маской щеголять иной,

В Hotel de Londres, что на Морской.

(Акад., т. VI, с. 475-476).}

В одесские годы жизни поэта подобные маски литературных персонажей носили на своих лицах многие его современники и друзья, среди них, в частности, упомянутый выше А. Н. Раевский. С. Г. Волконский в письме к Пушкину (от 18 октября 1824 г.) прямо называл Раевского именем героя романа Метьюрина: "Посылаю я вам письмо от Мельмота... Неправильно вы сказали о Мельмоте, что он в природе ничего не благословлял; прежде я был с вами согласен, но по опыту знаю, что он имеет чувства дружбы, благородной и неизменной обстоятельствами". Именно на этой цитате из письма зиждилось утверждение читателей и исследователей Пушкина, что его стихотворение "Демон" (1823; под заглавием "Мой демон" напечатано в III части альманаха "Мнемозина", 1824) представляет собою тонкий психологический портрет А. Н. Раевского, "мельмотический" характер которого был разгадан и воспроизведен поэтом в стихах, привлекших к себе всеобщее внимание. В "злобном гении", о котором рассказывает это стихотворение, действительно есть черты, сближающие его с демоническим героем Метьюрина: ...какой-то злобный гений Он провиденье искушал;

Стал тайно навещать меня.

Печальны были наши встречи;

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он звал прекрасное мечтою,

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел... {*}

{* Вопрос о том, как рождалась тема "Демона" у Пушкина, выделяясь из неясных черновиков, освещен в статье: Медведева И. Пушкинская элегия 1820-х годов и "Демон".
– В кн.: Пушкин. Временник Пушкинской комиссии, т. 6. М.-Л., 1941, с. 51-73.}

Очевидно, возражая против ходивших в публике слухов о возможностях личного применения этих стихов, Пушкин в особой заметке (писанной в 1825 г.), говоря о себе в третьем лице, писал, что "иные даже указывали на лицо, которое" Пушкин будто бы хотел изобразить в своем странном стихотворении. Кажется, они неправы, по крайней мере вижу я в "Демоне" цель иную, более нравственную". Опыт охлаждает сердце, открытое в его юные годы для прекрасного. "Мало-помалу вечные противоречия существенности рождают в нем сомнения, чувство [мучительное, но] непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души. Недаром великий Гете называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения? и в приятной картине начертал [отличительные признаки и] печальное влияние [одного] на нравствен нашего века" {Акад., т. XI, с. 30.}.

Все это отзвуки бесед и споров, возникавших вокруг Пушкина и его творчества в 1823-1824 гг., проблематика которых частично была связана с Метьюрином и его "Мельмотом", а затем обновлена и усложнена в середине 20-х годов воздействием "Фауста" Гете.

Характерно, что знакомство Пушкина с "Мельмотом Скитальцем" состоялось в Одессе, где служебным начальником поэта был известный своим англоманством М. С. Воронцов. В Одессе при Воронцове всегда находилось много англичан сменявшие друг друга врачи, негоцианты. Некоторые из них были людьми, не чуждыми литературе и искусству, состоявшими в переписке со своими английскими друзьями; библиотека Воронцова пополнялась новинками английской литературы, доставлявшимися в Одессу на кораблях, приходивших сюда непосредственно из Лондона. Именно это и обеспечило здесь "Мельмоту Скитальцу" в его первых английских и французских изданиях столь быстро возникшую и широкую популярность. Отметим также, что Пушкин хорошо знал одесских англичан той поры и с некоторыми из них был даже очень близок: одним из его собеседников, по словам самого поэта (в письме 1824 г., перлюстрированном московской полицией), был "англичанин, глухой философ, единственный умный афей [атеист], которого я еще встретил". Мы знаем сейчас, кто был этот англичанин, у которого Пушкин брал "уроки чистого афеизма": речь шла о домашнем враче Воронцовых с 1821 г. Вильяме Гутчинсоне, ученом и литераторе {Гроссман Л. П. Кто был "умный афей".
– В кн.: Пушкин. Временник Пушкинской комиссии, т. 6. М.-Л., 1941, с. 414; Struve С. Marginalia Pushkiniana. Pushkin's "only intelligent atheist".
– Modern Lang. Notes. 19-50, vol. LXV, N 5, p. 300-306. В 1820-1821 гг. В. Гутчинсон двумя изданиями выпустил в свет свое "Рассуждение 6 детоубийстве в отношении к физиологии и юриспруденции".}. По старой и совершенно произвольной традиции этого Гутчинсона называли "страстным поклонником", а впоследствии" даже другом П. Б. Шелли {Имя Шелли в связи с доктором-англичанином впервые произнес П. В. Анненков (А. С. Пушкин в Александровскую эпоху. СПб., 1874, с. 260).}, но атеист Гутчинсон в своих "уроках" Пушкину с тем же, если не с большим правом мог пользоваться примерами из "Мельмота" Метьюрина.

Отзвуки чтения этого романа в произведениях Пушкина отмечались в печати неоднократно; так, не один раз улавливалось критиками сходство ситуации, о которой повествуется на первых страницах "Мельмота Скитальца", с той, которая описана в начале "Евгения Онегина": племянник и единственный наследник богатого дяди спешит доехать к нему в карете, получив известие, что дядя находится при смерти {См.: например: Кулешов В. И. Литературные связи России и Западной Европы в XIX веке, с. 185-186 (в изложении "Мельмота Скитальца" допущен ряд неточностей и первое издание этого романа отнесено к 1818 г.); Альтман М. С. Литературные параллели.
– В кн.: "Страницы истории русской литературы. М., 1971, с. 42.}. Отмечалось сходство умирающего дяди старого скряги со скупцами у Пушкина {В комментарии к "Скупому рыцарю" Д. П. Якубович напомнил старого Мельмота, этот "классический для своего времени образец комического скряги", с которым Пушкин встретился в романе Метьюрина, см.: Пушкин. Акад., т. VII, с. 513.}. Исследователями делались также более мелкие сопоставления отдельных фраз или даже словосочетаний в произведениях Пушкина и в "Мельмоте Скитальце" {Д. Д. Благой в своей книге "Творческий путь Пушкина (1826-1830)" (М., 1967, с. 485-486, 696) высказал догадку, что словосочетание "мыслить и страдать" в элегии Пушкина "Безумных лет угасшее веселье" заимствовано им из "Мельмота Скитальца" (в частности, по французскому переводу м-м Бежен, о котором у нас см. выше, с. 632). Г. М. Фридлендер справедливо возразил против этого допущения (см. его статью в сб.: Поэтический строй русской лирики. Л., 1973, с. 93). H. H. Петрунина сделала предположение, что, назвав А. Ф. Закревскую "беззаконной кометой" в стихотворении "Портрет" (1828), Пушкин будто бы повторил словосочетание, употребленное также в "Мельмоте Скитальце" Метьюрина (см.: Петрунина H. H., Фридлендер Г. М. Над страницами Пушкина. Л., 1974, с. 42-49); однако и эта догадка малоправдоподобна: этот образ был одним из поэтических клише в английской и русской поэзии 20-х годов.}; все эти сопоставления кажутся случайными и малоубедительными, что не исключает, однако, несомненного и долголетнего воздействия Метьюрина на Пушкина.

Наряду с Пушкиным с "Мельмотом Скитальцем" рано познакомились (скорей всего по французским переводам, еще до выхода первого русского издания) в семьях М. Ф. Орлова и П. А. Вяземского. Едва ли можно сомневаться в том, что В. Ф. Вяземская узнала "Мельмота" от Пушкина в Одессе, но что интерес ее к этому произведению продолжался и в более поздние годы, подтверждается письмами к Вяземским М. Ф. Орлова. Отвечая, по-видимому, на просьбу, М. Ф. Орлов писал П. А. Вяземскому 18 февраля 1828 г.: "Любезный друг, у меня дом переделывают и все книги в ящиках. Я буду разбирать библиотеку не прежде двух недель и тогда не забуду прислать "Мельмота"" {Литературное наследство, т. 60. М., 1956, с. 42.}. Ровно через месяц (18 марта 1828 г.) М. Ф. Орлов писал В. Ф. Вяземской по этому же поводу: "...я, наконец, нашел том "Мельмота". Посылаю его Вам. Это чудо, что мне удалось его поймать, и возможно, что это объясняется его дьявольской природой. Как вы находите этот шедевр по таланту и по дерзости? Ему недостает только оказаться Гете, чтобы заставить всю Германию поверить в привидения и всерьез. Это эпиграмма против литературных мнений Вашего мужа. Вы можете передать ее ему под Вашим именем" {Там же, с. 43-44.}. Очевидно, "Мельмот" в это время служил предметом споров и несогласий ближайших друзей Пушкина.

Сам П. А. Вяземский, как это видно из его "Записных книжек", знал и другие произведения Метьюрина, в частности романы: "Молодой ирландец" - по французскому переводу графини Моле, напечатанному Бальзаком в 1828 г. {Об этих французских изданиях двух романов Метьюрина, напечатанных в типографии Бальзака в Париже, см. выше, с. 605 и далее.}, и "Милезский вождь", изданный той же переводчицей в том же году, под заглавием "Коннал" - по имени его главного героя {Connal ou les Milesians, par Maturin, auteur de Melmoth le voyageur etc. Paris. 1828, 4 vols, in 12o.}; оба произведения нравились Вяземскому, и он сделал в своей книжке запись о полученных впечатлениях: хотя первый из этих ирландских романов Метьюрина "далеко отстоит от Мельмота", но автор кажется "удивительным поэтом в подробностях", "...не знаешь, что после чтения его остается в душе: впечатления, подобные впечатлениям вечерней зари, грозы великолепной, музыки таинственной" {Вяземский П. А. Записные книжки, с. 83; Вяземский П. А. Собр. соч., т. IV, с. 44. В одной из записей второй записной книжки П. А. Вяземского, в связи с поездкой его в с. Красное и Нижний Новгород: "Книги с собою: "Melmoth 6"" (Записные книжки, с. 408) - имеется в виду 6 томиков французского перевода Коэна 1821 г.}. Вяземский рекомендовал роман "Милезский вождь" А. И. Тургеневу, приводя цитату из него в письме от 4 сентября 1832 г. из Петербурга {См.: Переписка А. И. Тургенева с П. А. Вяземским. Пг., 1921, с. 105.}. И тот и другой могли заметить, что в истории Коннала есть сходство с судьбой Владимира Дубровского, рассказанной Пушкиным в его повести.

Старая, но давно разоблаченная легенда утверждала, что "Мельмотом" Пушкин будто бы называл поэта В. Г. Теплякова {Бартенев П. Пушкин в южной России.
– Русский архив, 1866, стб. 1148-1149. Это мнение взято из получившей печальную известность статьи А. Грена (Общезанимательный вестник, 1857, Э 6, с. 222), где говорится о встречах Пушкина с Тепляковым в Кишиневе в 1821 г. и цитируется сфабрикованный лжемемуаристом дневник Теплякова.}. О стихотворениях Теплякова 30-х годов Пушкин отзывался с похвалой, но познакомиться с ним мог не ранее 1836 г. в Петербурге; в Одессе же они видеться не могли, так как Тепляков, бывший в 1824 г. поручиком Павлоградского полка, за уклонение от присяги Николаю I после восстания декабристов был заподозрен в политической неблагонадежности и в 1826 г. выслан из Петербурга в Херсон и лишь позже перевелся в Одессу в канцелярию М. С. Воронцова. Тем не менее Тепляков читал "Мельмота Скитальца", и имя Метьюрина встречается в его бумагах. Так, в "Письмах о Болгарии", написанных под впечатлением поездки в город Варну, разоренный во время русско-турецкой войны (1828), Тепляков описывает толпы болгар, согбенных нуждой, томимых голодом, блуждающих вокруг пепла своих разоренных лачуг, и вспоминает героя Метьюрина, восклицавшего при виде гибнущего корабля (гл. IV; в русск. изд. гл. V, с. 136): ""Пусть гибнут!" - вскричал бы с адским смехом какой-нибудь невежа Мельмот; "аминь!" - шепнул бы с рабской улыбкой какой-нибудь важный дипломат" {Тепляков В. Г. Письма о Болгарии. М., 1833, с. 207.}. Очевидно, Тепляков читал "Мельмота Скитальца" в первом русском переводе 1833 г., сделанном с французского перевода Ж. Коэна. Подтверждением этого может служить письмо Теплякову одесского библиотекаря А. Ф. Спады (от 5 января 1833 г.), где он благодарит Теплякова за предоставленный ему для чтения роман Метьюрина и высказывает о нем свое суждение, впрочем, довольно забавное: "Весьма благодарен вам, что вы доставили мне удовольствие прочитать "Мельмота"; отсылая вам его, спешу воспользоваться случаем выразить вам свою признательность... Надо признаться, что там встречаются мысли чрезвычайно верные, сентиментально-чувствительные и высоконравственные; но автор более всего стремится действовать на воображение читателя, потому, по моему взгляду, это скорее постоянное колдовство, нежели сочинение, где главную роль должна была бы играть одна из тех сильных страстей, которые потрясают всю жизнь человеческую" {Из бумаг В. Г. Теплякова.
– Русская старина, 1896, Э 3, с. 671.}.