Чтение онлайн

В начале 30-х годов герой Метьюрина довольно часто упоминался в русской печати по разным поводам и становился все более популярным среди русских читателей. Изображенный в повести О. М. Сомова "Роман в двух письмах" молодой русский денди, приехавший в южную деревню после четырехлетнего пребывания за границей и в Петербурге, дает кличку "Мельмот" своей охотничьей собаке {Альциона. Альманах на 1832 год. СПб., 1832, с. 191-254.}. Упоминается Мельмот также в пародийно карикатурной сказке H. M. Языкова на лубочный сюжет "Жар-Птица"; в одном из ее эпизодов рассказывается, в частности, о новости, распространившейся среди посетителей трактира:

... Что будут к нам, на этой же неделе,

И проживут у нас до белых мух

Два иностранца - два родные брата

И богачи, - и денег не жалеют,

А странствуют инкогнито: один

Под именем Мельмота, а другой

Под именем второго Казановы! {*}

{* Языков Н. М. Собрание стихотворений. М.-Л., 1948, с. 330.}

В одной из повестей Е. А. Ган, напечатанной в "Библиотеке для чтения" (1839), - "Медальон", где изображается небольшое светское общество, съехавшееся в Пятигорск на минеральные воды, фигурирует также эпизодическое лицо из окружения петербургской баронессы - "чиновник по особым поручениям, страстный охотник производить сильные впечатления", который "старался прослыть во мнении прелестной баронессы одним из бальзаковских тринадцати, Мельмотом или хоть Вечным Жидом, всем чем угодно, только не невинным чиновником осьмого класса. В его глазах и голосе пробивалась, будто невольно, скрытность человека, посвященного в глубокие таинства; он говорил баронессе о любви своей гробовым, удушливым голосом, переплетая изъяснения рассказами об удовольствии мучить человечество, о несравненном наслаждении упиться кровью друга, - хоть ему только раз в жизни удалось замучить до смерти ящерицу!
– и в порывах бешенства грозил ей мщением... К несчастью, баронесса, не веруя в существование Мельмотов, слушала его с равнодушной улыбкой, не менялась в лице, даже ни разу не пожелала узнать, посредством каких путей сообщения оный чиновник осьмого класса имеет влияние на судьбы Европы, хоть он беспрестанно намекал о том" {Сочинения Зенеиды Р-вой (Ган Е. А.), т. II. М., 1843, с. 40-41.}.

Гоголь был, вероятно, первым русским писателем, в произведениях которого его младшие современники подметили черты сходства с "Мельмотом Скитальцем" Метьюрина. Так, И. П. Галахов впервые сопоставил тип Плюшкина из "Мертвых душ" со старым Мельмотом, типичным скрягой, изображенным в первых главах "Мельмота Скитальца" {Галахов И. П. О подражательности наших первоклассных поэтов.
– Русская старина, 1888, Э 1, с. 23-26.}. Те же главы романа Метьюрина позднее были подробно сопоставлены И. А. Шляпкиным в особой статье {Шляпкин И. А. "Портрет" Гоголя и "Мельмот Скиталец" Матюрена. Литературный вестник, 1902, т. III, кн. 1, с. 66-68. Более подробные сопоставления обоих произведений в широкой литературной перспективе см. также Corlin M. N. V. Gogol und E. Th. A. Huffman. Leipzig, 1933, S. 41-45; Simmons E. J. Gogol and English Literature, - The Modern Lang. Review, 1931, vol. XXVI, October, p. 445; Чудаков Г. И. Западные параллели к повести Гоголя "Портрет".
– В кн.: Eranos. Сборник статей в честь Н. П. Дашкевича. Киев, 1906, с. 271-272.}: по его наблюдениям, страницы Метьюрина отозвались не столько в "Мертвых душах", сколько в более ранней повести Гоголя "Портрет". "Особенно впечатлительны должны были быть образы Матюрина в творчестве Гоголя, когда он пробивался к натурализму по разным дорогам, между прочим, и сквозь узкую полосу увлечения формами романтически-ужасного жанра в его нескольких разветвлениях, - заметил В. В. Виноградов и уточнил: - Это время от "Кровавого бандуриста" до "Портрета" включительно, т. е. в 1832-1834 гг." {Виноградов В. В. Эволюция русского натурализма. Гоголь и Достоевский. Л., 1929, с. 90.}.

В двух редакциях повести "Портрет" действительно существуют черты сходства с романом Метьюрина. Портрет Джона Мельмота 1646г., спрятанный в нежилую комнату, напоминает тот, о котором рассказывается в повести Гоголя, прежде всего темными глазами старика: они, по словам Гоголя, "глядели так живо и вместе мертвенно, что нельзя было не ощутить испуга; казалось, в них неизъяснимо странною силою удержана была часть жизни. Это были не нарисованные, это были человеческие глаза". У Метьюрина умирающий дядя посылает племянника в комнату, где находится портрет, предупреждая, что оригинал его жив, и завещает сжечь картину. У Гоголя сам художник бросает портрет таинственного старика в огонь: "Как только был затоплен камин, он бросил его в разгоревшийся огонь и с тайным наслаждением видел, как лопалась рама". Но и у Метьюрина, и у Гоголя оригинал портрета остается живым и является владельцам изображения сквозь запертые двери, что должно свидетельствовать о его демоническом начале. Хотя сходство между эпизодами из "Мельмота Скитальца" и некоторыми подробностями повести Гоголя несомненно, но оно ослабляется тем, что мотив неотразимого по своей живости или прямо оживающего портрета, выходящего из рамы, был излюблен западноевропейскими и русскими романтиками: к гоголевскому "Портрету" указано немало параллелей, в том числе из новелл В. Ирвинга, Э. Т. А. Гофмана и других, в свою очередь имеющих сходство с "Мельмотом Скитальцем".

Воздействие "Мельмота Скитальца" отчетливо чувствовалось в ряде русских повестей 30-х и 40-х годов: Н. А. Мельгунова, M. H. Загоскина, В. Ф. Одоевского и др. Н. А. Мельгунов (которого мы предположительно можем считать переводчиком "Мельмота" в первом русском издании 1833 г.) является автором весьма занимательной повести "Кто он?", включенной в сборник его повествовательных произведений - "Рассказы о былом и небывалом" (М., 1834), зависимость которой от "Мельмота" представляется особенно заметной и бесспорной. Таинственная фигура Вашнадана кажется бледной, но близкой копией героя Метьюрина: Вашнадан походит на Мельмота и нестерпимым блеском своих глаз (которые он скрывает темными очками), и своим непонятным долголетием, и необъяснимыми поступками, которые совершает он в доме Линдиных, приняв образ покойного жениха Глафиры Линдиной и похитив ее из дома ее родителей; история Вашнадана и Глафиры Линдиной в свою очередь имеет сходство с историей Иммали-Исидоры в "Мельмоте" {[Мельгунов Н. А.] Рассказы о былом и небывалом, ч. I. М., 1834, с. 45-138. Имя автора стоит под предисловием к первой части.}. В романе M. H. Загоскина "Искуситель" (1838) фигура барона Брокена, появляющегося в светских салонах Москвы, также кажется сколком с Мельмота; действие происходит в России в конце XVIII и начале XIX в.

В заключительных главах, в которых описано разоблачение барона, с ним происходит такая же метаморфоза, что и с Мельмотом перед его гибелью {Загоскин M. Искуситель. M., 1838, ч. III, с. 219-220. Одна глава этого романа, озаглавленная "Граф Калиостро", была напечатана в пушкинском журнале "Современник" (1837, т. VII, с. 17-45); см. по этому поводу письмо Загоскина к П. А. Вяземскому (Остафьевский архив, т. V, вып. 1, с. 9-10).}. Разумеется, подражание Метьюрину имеет в этом посредственном романе Загоскина чисто внешний характер и не затрагивает тех философско-этических проблем, которые были поставлены автором в "Мельмоте Скитальце".

Отзвуки знакомства с "Мельмотом" можно усмотреть также в типично романтической повести А. В. Тимофеева "Конрад фон Тейфельсберг" (1834). Действие ее начинается в Петербурге, а заканчивается в Венеции. Главное действующее лицо Тейфельсберг, которого автор характеризует следующим образом: "Богатый, молодой, независимый, он имел все достоинства, чтобы занять собою большой свет. Но сверх того о Тейфельсберге носились самые странные слухи. Судя по образу жизни, надобно было предполагать, что он владеет несметным богатством. Одни утверждали, что он обладал философским камнем, другие, - что он какой-то наследный принц, живущий инкогнито, третьи, и самые догадливые, - что он колдун". Этот персонаж становится в центре разнообразных и более или менее фантастических событий, развертывающихся то в Петербурге, то в Северной Италии, и сюжетно близких к готическим романам, но, к сожалению, все вертится здесь преимущественно вокруг тайны не скудеющего богатства, которой владеет Тейфельсберг, оказывающийся в конце концов итальянцем Морелли, замешанным в деле Калиостро" {Опыты Т. м. ф. в. а (А. В. Тимофеева], ч. II. СПб., 1837, с. 1-117 (особой пагинации).}.

А. В. Тимофееву принадлежит также прозаическая вариация под заглавием "Мой Демон" (1833) на романтическую тему о двойнике автора {*}.

{* Там же, ч. III, с. 53. А. В. Тимофеев написал также песню-балладу "Свадьба", впервые увидевшую свет в журнале "Сын отечества и Северный архив" (1834, Э 16). Эта песня стала чрезвычайно популярной, в особенности после того, как на ее текст написал музыку А. С. Даргомыжский (1835):

Нас венчали не в церкви

Не в венцах, не с свечами,

Нам не пели ни гимнов.

Ни обрядов венчальных!

Венчала нас полночь

Средь мрачного бора;

Свидетелем были

Туманное небо

Да тусклые звезды;

Венчальные песни

Пропел буйный ветер

Да ворон зловещий;

На страже стояли

Утесы да бездны,

Постель постилали

Любовь да свобода

и т. д.

Эта песня Тимофеева была чрезвычайно популярна в демократических кругах русского общества в течение всего XIX в. (ср.: Мамин-Сибиряк Д. Н. Падающие звезды, гл. 31). Считается, что "Свадьба" и более ранняя и тематически близкая к ней "Русская разбойничья песня" (1827) С. П. Шевырева восходят к подлинной русской народной песне, хотя обе эти обработки "выполнены в разном стилистическом ключе" (см. сб.: Поэты 1820-1830-х годов, т. II, Л., 1972, с. 752-753). Тем не менее дополнительным источником, из которого Тимофеев почерпнул краски для своей "Свадьбы", мог быть эпизод обручения Иммали с Мельмотом на пустынном острове Индийского океана А. В. Тимофееву этот эпизод был известен по русскому переводу 1833 г. (ч. IV, гл. VI, с. 137-158). В песне Тимофеева дается тот же пейзаж, что и у Метьюрина:

Всю ночь бушевали

Гроза и ненастье,

Всю ночь пировали

Земля с небесами,

Гостей угощали

Багровые тучи.

Леса и дубравы

С похмелья свалились,

Гроза веселилась

До позднего утра.

Ср. в русском переводе "Мельмота Скитальца" 1833 г.: "Тучи становились час от часу темнее и подобно грозному ополчению, соединяющему в одну массу свои силы, казалось, готовились к борьбе с лучами света, блиставшими еще местами на небе. Только одна широкая темно-красная полоса обагряла небосклон. Рев волн приметно усиливался, магниферовое дерево дрожало в самом корне своем, и длинные ветви оного, вросшие в землю, ломались с треском. Одним словом, природа борением всех стихий своих возвещала сынам своим несомненную, великую опасность" (с. 137). В бурю и ненастье Мельмот восклицает, обращаясь к Иммали: "Быть так! Прb раскатах грома, обручаюсь я с тобою, невеста злополучия! Ты будешь моею вечно! Приближься, повтори клятвы наши на алтаре колеблющейся природы. Небесные молнии будут нашими праздничными светочами и проклятие вселенной нашим брачным благословением... Приди, и пусть мрачная ночь будет свидетельницею нашего достопамятного и вечного союза!" (с. 156) и т. д.}

Можно было бы назвать еще целый ряд других повестей, появившихся в русской печати 30-40-х годов, в которых то явственнее, то приглушеннее звучат мотивы, связывающие их с "Мельмотом Скитальцем". В позднем дневнике декабриста В. К. Кюхельбекера (от 29 ноября 1833 г.) есть запись о впечатлении, которое он получил от чтения старой повести, напечатанной в "Сыне отечества" - "Вильгельмина, или Побежденный предрассудок": "...в ней много недостатков, особенно в начертании характеров, но главная мысль очень хороша: Мельмот, Вампир, Чайльд-Гарольд - в Пошехонье" {Кюхельбекер В. К. Дневник. Л., 1929, с. 152. Анонимная повесть, о которой идет речь, переведена с немецкого В. Владиславлевым и напечатана в "Сыне отечества" (1825, ч. 100, ЭЭ V, VII, VIII). Действие ее происходит в провинциальном немецком городке в 1813-1814 гг.}. Сошлемся также на повесть М. С. Жуковой "Черный демон" (1839), о которой доброжелательно отозвался Белинский, говоря, что в ней изображена "внутренняя борьба души, в которой безотчетные, пылкие впечатления юного чувства удерживаются и охлаждаются сомневающейся мыслью" {Утренняя заря. Альманах на 1840 год, изд. В. Владиславлевым. СПб., 1840, с. 124-177; Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. XIII, с. 43.}, на роман Ф. В. Булгарина "Памятные записки Чухина", в котором, между прочим, рассказана (в гл. XII, озаглавленной "Великий муж будущего века") история петербургского доктора Виталиса. После многих приключений в разных странах и долговременных изысканий и опытов этот доктор находит наконец "средство продлить жизнь на несколько столетий и делать золото и драгоценные камни как пряники", но Виталис - алхимик-филантроп, делающий свои открытия ради будущего благоденствия человечества {Булгарин Ф. В. Полн. собр. соч., т. III. СПб., 1843, с. 78-122.}. В небольшом рассказе Петра Медведовского "Повесть без названия" снова идет речь о петербургском музыканте и любителе искусства, который заключает договор с дьяволом, но вскоре расторгает его и лишается рассудка {Медведовский П. Повесть без названия.
– В кн.: Новогодник. Собрание сочинений в прозе и стихах современных русских писателей, изд. Н. Кукольником. СПб. 1839, с. 385-413. П. Медведовский псевдоним П. И. Юркевича, сотрудника "Севервой пчелы", близкого к Булгарину и Гречу.}.