Чтение онлайн

Занавес опустился: «Объявляется перерыв».

Мэдоффа снова заковали в наручники и повели к боковой двери. Ему исполнился семьдесят один год, и, будь у него еще две таких жизни, он провел бы их в тюрьме.

Еще одна глава истории аферы Мэдоффа была закрыта всего через три дня после вынесения приговора. В восьми километрах от федерального суда по направлению к окраине в гардеробной главной спальни пентхауса на Восточной Шестьдесят четвертой стояла судебный маршал (пристав), и Рут Мэдофф выясняла у нее, какие вещи можно разложить по коробкам и забрать с собой.

Рут Мэдофф оставляла технику, мебель, предметы искусства, дизайнерскую одежду, вечерние платья, шубы из лучших мехов – все «застрахованное и готовое к продаже имущество» в доме, который когда-то был ее собственным. Ей сказали, что она может сохранить вещи, которые маловероятно продать, и она надеялась сохранить сильно поношенную меховую шубу тридцатилетней давности, которую держала в руках и которая была слишком старой и не стоила ни гроша.

Ну, хоть доллар-то она стоит, ответила пристав. И шуба осталась.

Остались и принадлежности для гольфа: ношеные туфли, три пары старых перчаток, разные и неновые мячи, вязанные крючком чехлы для клюшек; и семь почтовых марок в память Эллы Фицджералд, найденные в кошельке; и двадцатипятицентовик 1967 года, выуженный со дна черной кожаной сумки.

Тем временем каким-то образом стало известно, что в этот день судебные маршалы будут описывать имущество, и снаружи дома установили телекамеры. Чтобы не проходить сквозь их строй, Рут Мэдофф незаметно вышла с черного хода. Так она покинула свой дом в последний раз.

За день до этих событий The Wall Street Journal сообщил в Интернете, что после шести месяцев расследования не найдено доказательств тому, что Рут Мэдофф принимала участие в афере своего мужа.

Даже после того, как в марте 2009 года Берни Мэдофф был признан виновным, многое в его преступлении оставалось загадкой. Но одно все знали совершенно точно: его жена и сыновья тоже виновны.

С первых же недель после его ареста разные СМИ постоянно цитировали утверждения неназванных «бывших работников прокуратуры» и «юристов по уголовным делам, следящих за ходом расследования», что Рут, Марк и Эндрю Мэдофф находятся под следствием и вскоре им будет предъявлено обвинение. Статьи в глянцевых журналах будут осторожны в своих спекуляциях. Бесцеремонные комментаторы блогов будут обвинять их огульно. Тележурналисты будут подмигивать и понимающе кивать. Вся эта свирепая самодовольная уверенность в их вине, не подкрепленная ссылками на факты, по сути довела семью Мэдоффа до изгнания.

В эпоху всепроникающих медиа, папарацци с мобильными телефонами и самозваных интернет-комментаторов, постоянно озабоченных, чем бы привлечь внимание к себе, стоит отметить, что эти нападки резко отличались от типичной реакции общества на случаи беловоротничковой преступности в последние сто лет.

Разумеется, такие преступники (мошенники, казнокрады, бесчестные политики, аферисты всех мастей), когда их преступления выходили на свет, подвергались резким нападкам прессы и общества. Но эти атаки почти никогда не были направлены против их жен и детей. Чаще всего на них никогда не обращали внимания либо, по крайней мере вскоре, оставляли в покое. Было несколько исключений, когда иски по уголовному обвинению подавали против близких родственников, которых затем пригвождали к позорному столбу внимания общества. В целом, однако, даже жен и детей казненных убийц оставляли устраивать свои жизни в относительной безвестности, разве что они сами искали всеобщего внимания.

Поучительно изменение с годами отношения к обвиняемым в организованной преступности. Несмотря на широко распространенную увлеченность кровавыми похождениями так называемых «донов мафии» и «капо» преступных семеек, крайне редки были случаи внимания к пожилым миссис Дон-Мафии или к детям капо, даже притом что реалистично мыслящий человек задавался вопросом, насколько известно им, почему муж или отец попросил всех своих близких приятелей носить оружие и спать на матрасах в гараже. Лишь в редких случаях родственники мафиозо искали внимания публики. (Вспомним семью мафиозного дона Готти.) Но тех, кто не искал известности, СМИ обычно игнорировали и тем более не обвиняли публично и многократно в соучастии в преступлениях их мужей и отцов.

И все же возмущение общества, направленное против Рут Мэдофф и ее сыновей, поднялось сразу после ареста Мэдоффа и не прекращалось. Ко времени, когда его признали виновным, это возмущение было оглушительным.

Однако в деле Мэдоффа с самого начала были факты, которые попросту не согласовывались с виной семьи.

Во-первых, тот факт, что никто из них не сбежал из страны. Возможно, Берни Мэдофф, которому ко времени его признания было семьдесят лет, чувствовал себя слишком старым и усталым, чтобы жить как богатый скиталец. И, вероятно, Рут не сбежала бы без него, даже будь она виновной, угрожай ей арест и долгое заключение. Но у его сыновей, если они были виновны, имелись возможность и мотив побега. Финал был ясен еще за несколько недель до его наступления, в банке все еще была кругленькая сумма, а они и их семьи были молоды и относительно подвижны. Нет сомнений, что Мэдофф, прежде чем сдаться, вручил бы сыновьям ключи от самолета компании и достаточно денег, чтобы позволить им комфортно жить остаток жизни за пределами досягаемости закона. В конце концов, если они были его сообщниками, их единственным альтернативным выбором было бы остаться и сесть в тюрьму.

И все же не сбежали ни Мэдофф, ни его сыновья.

К тому же существует его признание. Некоторые враждебно настроенные комментаторы тут же стали измышлять, что Мэдофф и его виновные сыновья инсценировали его признание, чтобы выдать его и тем самым отвести от себя подозрение. Но это бы оказалось бесполезным жестом, разве что они были абсолютно уверены в том, что позднее не выплывет никаких уличающих их доказательств и никто из их сообщников более низкого уровня не укажет на них в обмен на снисхождение суда, – а все эти предположения могли быть близки к реальности, если сыновья Мэдоффа и в самом деле были виновны. Более того, если Мэдофф искренне верил, что кто-либо может избавиться от подозрений, сдав его, разве он не обеспечил бы такой возможности для Рут?

Вопреки логике, предположения о виновности семьи начали раскручиваться в противовес тому факту, что по мере того, как продвигалось следствие по делу Мэдоффа, предсказанных арестов его жены и сыновей так и не произошло.

Надо признать, что юридические препоны для доказательства того, что Рут, Марк или Эндрю Мэдофф разделяют вину Берни Мэдоффа, были существенны. Чтобы связать членов его семьи с финансовой пирамидой, прокуратуре пришлось бы не только доказать, что имеются основания подозревать их в мошенничестве либо в том, что, зная о мошенничестве, они сознательно отвернулись в сторону. Недонесение о преступлении, которое некто просто наблюдает, практически никогда не считалось нарушением федерального уголовного законодательства. Напротив, прокуратура должна была доказывать, что они сознательно помогали планировать аферу, осуществлять ее или ее прикрывать.

И все же за два года расследования, притом что другие подозреваемые в соучастии потихоньку пытались вести переговоры с прокуратурой и заработать у судов чуточку снисхождения, ни обвинение, ни эти самые подозреваемые не выдвинули никаких публичных (или ставших таковыми в результате искусной утечки) обвинений против Рут, Марка или Эндрю. В самом деле, прокуратура никогда не уведомляла членов семьи официально, как требует закон, что они подозреваются или являются целью уголовного расследования.

Конечно, все эти обстоятельства не означают, что прокуратура когда-нибудь в будущем не станет работать против семьи Мэдоффа. Даже через несколько лет могут всплыть новые улики. И, помимо аферы, семья не защищена от исков федеральной налоговой службы по причине использования ею время от времени денег компании, кредитных карт и займов под низкий процент. Но это указывает на недостаток доказательств в поддержку даже формального извещения о том, что они были объектами уголовного расследования в те месяцы и годы, когда их неоднократно публично обвиняли в том, что они сообщники Берни Мэдоффа.

Еще один факт, выявившийся в этом деле очень рано, наводит на мысль, что прокуратура не верила, будто сыновья Берни хоть что-то знали о преступлении до признания их отца: Марка и Эндрю Мэдоффов продолжал представлять все тот же адвокат, Мартин Флюменбаум.

Обычно двух подозреваемых никогда не представляет в уголовном расследовании один и тот же адвокат по причинам столь очевидным, что большинству людей даже не нужно размышлять над этим. Что будет, если у подозреваемых А и В один и тот же адвокат и при этом подозреваемый А решает заключить сделку и дать показания против подозреваемого В? Кто поможет А в переговорах с прокуратурой – тот же самый адвокат, для которого также дело чести действовать в наилучших интересах подозреваемого В? Уж точно не он.

Если бы братьям стало известно, что они находятся под уголовным преследованием и для них лучше пойти друг против друга и постараться договориться с прокуратурой, то представлять их обоих было бы для Флюменбаума поступком неэтичным. Даже если бы братья по какой-то причине поклялись в виновности друг друга и если бы уголовное дело велось против одного из них или против них обоих, прокуратура едва ли разрешила бы Флюменбауму представлять обоих сыновей.

Но Флюменбаум оставался на посту в одиночестве. Опытный адвокат защиты понимал значение этого, а публика в целом – нет.

Еще 16 декабря 2008 года New York Times сообщала, что следователи не нашли свидетельств, связывающих сыновей Мэдоффа с финансовой пирамидой, разве что как жертв и свидетелей признания отца. Тем не менее Марка и Эндрю Мэдоффов поносили в Интернете, оскорбляли публично, обвиняли в суде, порицали в книгах и журнальных статьях, и всюду, куда бы они ни пошли, их преследовали фотографы.

Братья жили в тени аристократичного, сдержанного отца, которого вся семья считала гением и с чьим мнением всегда считалась мать. Несмотря на трудности, которые его характер создавал в семейных взаимоотношениях, они его несомненно любили, восхищались им. Преступление отца разрушило их отношения и в то же самое время швырнуло их из почти полной безвестности под жаркие прожекторы СМИ, где ничего нельзя укрыть от внимания публики.

Семнадцатилетний брак Эндрю Мэдоффа с его женой Деборой уже почти распался, и они больше года жили раздельно. Документы для развода были поданы в день ареста отца, и это совпадение послужило лакомым кормом для таблоидов. Выходили репортажи – полные небылиц, как в один голос скажут позже друзья Эндрю, – о том, что будто бы родители друзей двоих их малых детей стали проявлять «осмотрительность», не желая, чтобы их собственные дети попали под яростный словесный огонь разгневанных жертв Мэдоффа, иными словами – перестали приглашать маленьких Мэдоффов на детские праздники. Во время ареста отца Эндрю жил со своей невестой Кэтрин Хупер, элегантной женщиной – инструктором по рыбной ловле, чей шаржированный образ был мигом обглодан до костей падкими на сплетни злопыхателями.

Одно из первых посещений Эндрю их квартиры после ареста отца, чтобы поесть на скорую руку, закончилось потасовкой на тротуаре с разгневанным трейдером Мэдоффа. Тот узнал Эндрю, стал громко обзывать его преступником, выкрикивать похабные оскорбления в адрес Хупер. Эндрю сцепился с трейдером и после короткой потасовки уехал разозленный. Потом, успокоившись, он сам заявил об инциденте в полицию. Дела не завели.

Борьба Эндрю с раком, которая началась в марте 2003 года, когда у него на шее обнаружили лимфатические узлы, по-видимому, положила конец прежней карьере в семейной фирме. В тридцать семь лет он заболел лимфомой – предположительно ее редкой и почти всегда смертельной формой, которая называется лимфомой клеток мантийной зоны, хотя поставить точный диагноз в его случае оказалось затруднительно. Он прошел шестинедельный курс лечения и «вышел из испытаний с обритой головой, новообретенным интересом к йоге и с открытой людям душой, чего я не замечал прежде», как отметил его молодой родственник Роджер в записках о своей собственной безнадежной борьбе с раком, опубликованных посмертно. После лечения Эндрю стал больше отдыхать, больше времени проводить со своими детьми, всерьез занялся игрой на фортепиано и часто говорил о том, как важно наслаждаться каждым днем, потому что «жизнь коротка».

Жизнь Марка Мэдоффа тоже стала напоминать жизнь в витрине. Все таблоиды Нью-Йорка знали, что у них со второй его женой Стефани в феврале 2009 года родился малыш, четвертый ребенок Марка и второй – Марка и Стефани. Вся пишущая о Мэдоффе блогосфера знала, что ни Рут, ни Берни не видели новорожденного внука, так как Марк, подобно Эндрю, со дня признания отца избегал любого контакта с родителями. В будущие месяцы любой обладатель телевизора или компьютера будет знать, что жена Марка обратилась в суд с просьбой изменить фамилии ее и детей на «Морган», чтобы избежать опасного клейма «Мэдофф» – фамилии, отказаться от которой ее мужу было не так легко.

Большинство из тех, кто был знаком с семьей Мэдофф, полагали, что Берни был ближе к Марку, более душевному и менее рассудочному, чем Эндрю, хотя Мэдофф всякий раз, возвращаясь после долгого отпуска на этаж трейдинга, обнимал и целовал каждого из сыновей. Один многолетний друг вспоминал обед с Рут и Берни в 1999 году: «Берни девяносто процентов времени, пока длился обед, провел не за столом, а за разговором с Марком, вроде как держа его за руку». Марк к тому же с большей, чем Эндрю, охотой присоединялся к отцу, когда тот приветствовал участников многочисленных мероприятий, проводимых индустрией ценных бумаг, и гостей ежегодных рождественских вечеринок для сотрудников, а также в его поездках на побережье в Монток.

Но каковы бы ни были личные драмы сыновей, оба они занимали в фирме Мэдоффа официальные должности, которые налагали на них юридическую ответственность как на лицензированных профессионалов Уолл-стрит. Поэтому оба были легкой добычей для гражданского судебного процесса Комиссии по ценным бумагам и биржам, которая могла обвинить их в неспособности должным образом надзирать за деловым предприятием, особенно после того, как фирма начала получать постоянные вливания капитала от тайной аферы их отца. Но даже осенью 2010 года федеральные регуляторы еще не предъявили ожидаемых обвинений сыновьям Мэдоффа.

Понятное дело – ведь это те же регуляторы, которые не сумели распознать и хитрые стратегии Мэдоффа. Таков парадокс общественного мнения, на все сто убежденного в вине семьи, хотя никто не оспаривал всерьез, что Мэдофф успешно и на протяжении многих лет скрывал свое преступление от регуляторов, иностранных бухгалтерских фирм, специалистов по комплексной экспертизе хедж-фондов и многоумных профессиональных инвесторов. Что же неправдоподобного в том, что он сумел скрыть это от жены, которая не имела в фирме официальной должности, и от сыновей, трудившихся в совершенно отдельной части бизнеса и знавших о его частном, закрытом ото всех бизнесе по управлению инвестициями только то, что хотел сказать им сам Мэдофф?

Пусть так, но ничто не мешало регуляторам обвинить сыновей Мэдоффа в том, что они не справились с руководством по контролю отцовской фирмы.

Если бы их привлекли к ответственности за то, что произошло в утробе брокерской фирмы Мэдоффа, в этом была бы определенная доля иронии, потому что отец даже не сделал их партнерами. Они были просто наемными сотрудниками, хотя и высокооплачиваемыми. Их отец был единственным собственником Bernard L. Madoff Investment Securities. Никто не оспаривал того, что он всегда был едва ли не одержим тем, чтобы единолично отвечать за все.

После признания и ареста Мэдоффа жертвы определенно претендовали на любые их активы, которые не поглотило преступление, на том основании, что все, полученное ими от фирмы за годы работы в ней, по большей части, если не полностью, было незаконными прибылями их отца. Бизнес, который они ожидали унаследовать, был уничтожен, как и профессиональные и личные репутации, на основе которых они могли выстраивать новые карьеры. Полмира считало их преступниками, а другая половина – слишком наивными или ленивыми, чтобы обнаружить, что их отец был преступником.

Хотя в первые два года после ареста Мэдоффа Марку и Эндрю не предъявили обвинений ни Комиссия по ценным бумагам и биржам, ни прокуратура, их обвиняли почти все. Им все больше казалось, что единственным для них способом сохранить для семей вообще что-либо из имущества будет личное банкротство. Независимо от их квалификации и опыта, лишь самый отважный работодатель решится открыто предложить сыну Берни Мэдоффа работу на Уолл-стрит.

Положение Рут Мэдофф в месяцы, последовавшие за арестом ее мужа, было и того сложнее. У сыновей, по крайней мере, оставались их молодые семьи, родня со стороны жен, близкие друзья. Но решение Рут не расставаться с Берни отрезало ее от сыновей и почти ото всех остальных из ее круга, кроме мужниных адвокатов.

В течение недели некоторые из жертв Мэдоффа оскорбляли ее в печати, публиковали карикатуры на нее и открыто винили в уголовщине. В тех редких случаях, когда она покидала квартиру, чтобы пойти в магазин или, позднее, чтобы раз в неделю навестить мужа в тюрьме, ее донимали толпы журналистов. Самыми злобными были нападки в Интернете. Один специалист по культурной антропологии метко заметил, что Рут «воспринимали как суккуба при Берни-инкубе», то есть как демоницу, высасывающую жизнь на пару с распутным злым демоном.

В чем состоит ее единственное доказанное преступление? В том, что после признания мужа она его не оставила. Согласно конфиденциальному источнику, вот как она позже объяснила свое решение: «Я пятьдесят лет любила человека – я не могу покинуть его, даже если он совершил ужасное преступление. Что вы сделаете, если ваш взрослый ребенок совершил страшное преступление? Вы его покинете?» Так что она осталась, потрясенная преступлением, но тем не менее неспособная отступиться от того, кто его совершил.

Некоторые родственники и несколько ближайших доверенных друзей поддерживали ее украдкой, даже притом что ее муж ограбил их, но публично никто не смел выступить в ее защиту. Ее избегали многие друзья, которых она знала всю жизнь, – одни из-за ограничений, наложенных их юристами, другие из праведного гнева, оскорбленные предательством Мэдоффа по отношению к ним. Ее не принимал парикмахер, от нее прятался флорист, ее отказались обслуживать в любимом ресторане. Собственные сыновья осудили ее за то, что она не покинула отца, хотя и не верили в то, что она его сообщница.

За одну ночь женщина, образ жизни которой люди ее круга никогда не считали безвкусным или вульгарным, обнаружила, что ее обвиняют в неумеренности – алчной, кричащей, почти преступной, как если бы квартира на Восточной Шестьдесят четвертой вдруг превратилась в мраморный этаж башни Трампа, а Монток начал бахвалиться богатством, побивая чванство любого насельника Хемптона. Даже после гражданской конфискации имущества, оставившей ей на все про все 2,5 млн долларов, то и дело появлялись лихо заверченные рассказы, предрекающие ее неминуемый арест.

К тому времени казалось, что она потеряет и это. 29 июля 2009 года против Рут Мэдофф подал иск лично Ирвинг Пикард, потребовавший возврата 44,8 млн долларов, которые, как он заявил, она получила от фирмы Мэдоффа за шесть лет, предшествующих банкротству ее мужа. В иске он подробно перечислил более ста трансфертов со счета фирмы на ее личные счета или на счета компаний, в которые она инвестировала. В иске не приводилось никаких доказательств того, что Рут Мэдофф принимала участие в афере или хотя бы знала о ней.

После конфискации в пользу жертв 80 млн долларов Рут Мэдофф едва ли могла удовлетворить требование конкурсного управляющего. У нее не было 44,8 млн долларов, ей оставили ровно 2,5 млн долларов, и теперь она боялась, что большая часть их уйдет на улаживание тяжбы с Пикардом.

Пикард не пытался получить свой фунт мяса. Ему просто нужно было получить решение суда против Рут Мэдофф, которое обязало бы ее выплачивать любой будущий доход (например, от публикации воспоминаний) в пул активов для жертв Мэдоффа. Ее адвокат Питер Чавкин возмутился и выразил это публично. Берни Мэдофф не мог давать публичных комментариев, но и он был в ярости. В день, когда он узнал об иске против жены, испарились все его намерения сотрудничать с Пикардом (каковые намерения, признаться, были вовсе не очевидны). Пройдет больше года, прежде чем он согласится хотя бы встретиться с командой Пикарда.

Могла ли жизнь Рут быть менее унизительной? Могла. В августе Шерил Вайнстайн, одна из жертв ее мужа, бухгалтер и финансовый директор благотворительной организации «Хадасса», которая на чтении приговора так красноречиво рассказывала, какая тварь Берни Мэдофф, опубликовала воспоминания, поведав читателям, что в середине 1990-х имела с ним краткую сексуальную связь. Скандальная книжка была усеяна оскорбительными комментариями по адресу Рут и ее сыновей: и что жена «держала Берни на коротком поводке», и что «в кругах общества, в которых они вращались, всем было за нее неловко», и что, судя по отзывам самого Берни, сынки у него «избалованные и наглые».

Конечно, у Мэдоффа могли быть романы. Он был мужчина привлекательный, обольстительный, а любой брак натыкается временами на камешки, которые могут сбить супругов с пути истинного. Но если трезво смотреть на вещи, это служит скорее доказательством того, что Рут не знала о преступлении мужа: какой ненормальный рискнет обманывать жену, которой известно, что он жулик, и которая может в любой момент его выдать, – жену, чьи адвокаты могли бы заключить превосходную сделку в обмен на такое разоблачение? Если бы Рут была сообщницей Мэдоффа и поймала его на обмане, ему грозила бы не только ярость женщины, которой пренебрегли, но и кое-что посерьезнее.

Адвокаты Рут Мэдофф снова и снова сухо отрицали или вовсе отказывались комментировать еще более диковинные наговоры. Но когда были опубликованы записки Вайнстайн, Чавкин решил извлечь из скандала полезный для многих урок. Он заявил, что Рут ничего не было известно ни о преступлении мужа, ни о его мнимом романе.

Если роман и вправду случился, продолжал Чавкин, то «тем, кто твердит, будто Рут не могла не знать о преступной деятельности своего мужа, самое время напомнить о том, что есть вещи, которыми супруги не делятся, как близки бы они ни были».

И все же потребность публики в компромате на эту хрупкую шестидесятивосьмилетнюю женщину была беспредельной. Спустя более чем восемнадцать месяцев после ареста Мэдоффа телекомпания ABC News разместила на своем веб-сайте статью и сделанную камерой с длиннофокусным объективом короткую видеозапись, раструбив о сенсационной новости: Рут Мэдофф сменила цвет волос со светлого на светло-каштановый – вероятно, в расчете, что это поможет ей передвигаться по Манхэттену инкогнито. Конечно, ее надежды не оправдались.

Нет никаких сомнений, что Рут, Марк и Эндрю заслужили бы все эти (и бóльшие) лишения, будь они в самом деле виновны в пособничестве этому злостному преступлению, сломавшему столько людских жизней, или если бы они что-то знали и промолчали. Будь они сообщниками, они заслуживали бы куда большего, чем поношение в СМИ. Они заслуживали бы скамьи подсудимых, приговора, разорения и пожизненного срока.

Но в океанах чернил и галактиках киберпространства, посвященных Рут Мэдофф и ее сыновьям, лишь немногие комментаторы задали очевидный вопрос: что, если они невиновны?

Может быть, они просто верили Берни Мэдоффу, не задавая вопросов, как верили все его жертвы. Может, они искренне полагали себя удачливыми бенефициарами его крайне закрытого, но исключительно успешного хедж-фондового бизнеса, как несомненно полагал бы любой наследник миллиардера с Уолл-стрит. Может, задай они этот вопрос, Мэдофф обвел бы их вокруг пальца с помощью той же самой фальшивой документации, которой годами дурачил регуляторов.

Вот в чем состоит неприятная правда.

Тысячи жертв Мэдоффа жестоко пострадали от того, что он предал их финансовое доверие: нет сомнений, что их жизни были почти загублены. Хотя у большинства жертв все же оставались семьи и друзья, они потеряли деньги, место в обществе, ощущение уверенности в завтрашнем дне, веру в собственные суждения – и все это они утратили в одночасье, в одно мгновение.

Рут, Марк и Эндрю Мэдофф тоже утратили все это: все свои деньги, общественное положение, уверенность в завтрашнем дне, доверие к собственным суждениям, всякую надежду на лучшее будущее. И в то же самое мгновение они утратили почти все сокровенные отношения с близкими людьми, в том числе связи друг с другом.

Если Рут Мэдофф была невиновна, она в один страшный миг узнала, что почти пятьдесят лет была замужем за ходячей ложью. Она утратила все счастливые воспоминания, все бережно хранимые в памяти моменты долгой совместной жизни. Под маской мужа, которого она любила с тринадцати лет, на самом деле был закоренелый преступник, который десятилетиями обкрадывал тысячи людей, включая почти каждого члена ее семьи и практически всех друзей.

Если правда то, что Марк и Эндрю были невиновны, они вмиг поняли, что их отец лгал им в каждом своем наставлении, в каждом требовании быть честными, в каждом подарке, в каждом празднике. Он лгал им, выдавая роскошь за плоды своего гения и тяжкого труда, когда на самом деле это было награбленное добро, часть которого была украдена у тех, кого все они любили. Они думали, что помогают строить фирму, а она оказалась местом исторического преступления. Некоторые из сотрудников, которым они всю жизнь доверяли, оказались сообщниками отца. Он разрушил их будущее – и разрушил их прошлое. От отца у них не осталось ничего, даже воспоминаний.

За один вечер они стали изгоями в обществе, презренными, оклеветанными, обвиненными в тяжких грехах и настолько всем ненавистными, что с ними даже грозили расправиться физически. Никто, кроме наемной охраны, не защитит их от враждебной толпы, и лишь немногие выразят им сочувствие вслух. И так может длиться всю их оставшуюся жизнь, даже если прокуратура никогда ни в чем их не обвинит. Высший суд общественного мнения уже вынес приговор без права на апелляцию и изгнал их, не посмотрев на то, что нет ни единого документально подтвержденного факта их вины.

Будь они виновны, такой расклад должен был бы вполне их устроить.

И все же если Рут, Марк и Эндрю были невиновны, то они, все трое, тоже были жертвами Мэдоффа и, возможно, понесенный ими урон был весомее, чем у других. Но летом 2009 года с таким предположением не был готов согласиться никто. А многие жертвы Мэдоффа никогда с этим не согласятся.

Туман подозрений, поглотивший семью Мэдофф, особенно плотно сгустится вокруг Питера Мэдоффа.

Питер почти сорок лет служил брату верной опорой, устраняя его промахи и выстраивая технологическую структуру, которая заставила всю отрасль восхищаться его фирмой. Их кабинеты всегда были в десятке шагов друг от друга. Они поддерживали друг друга в беде и вместе отмечали победы.

Близость отношений Питера с братом в офисе и вне офиса сделала его уязвимым для гражданских исков и уголовного расследования как никого другого из семьи Мэдофф. Он был одним из руководителей и ведал корпоративным регулированием в фирме Мэдоффа, и понятно, что Комиссия по ценным бумагам и биржам считала его ответственным за неспособность предупредить или обнаружить преступление брата, даже если формально его не обвиняли в том, что он знал о мошенничестве. Регуляторы будут доказывать, что, как юрист и лицензированный профессионал по ценным бумагам, он не мог не обнаружить преступления, выполняй он свою работу должным образом.

Примерно до 1985 года у Питера было право подписи по одному из банковских счетов фирмы. Не бухгалтер по образованию и не партнер в фирме, он все же мог получать доступ к главным книгам фирмы и видеть «творческую» бухгалтерию и чрезвычайные ссуды, оформленные во время денежного кризиса 2005 и начала 2006 года, несмотря на то, что болезнь сына в эти безумные месяцы затмила для него все. А как руководитель операционной деятельности инвестиционно-консалтингового бизнеса он, пожалуй, по должности был обязан знать о том, что происходит на семнадцатом этаже, как бы брат ни пытался его отвадить.

Питер, как и остальные члены семьи, был мишенью судебных исков жертв Мэдоффа. В конце марта 2009 года против него подал иск Эндрю Росс Сэмюэлс, внук Мартина Дж. Джоэла-младшего, давнего брокера и друга Мэдоффа. Питер был попечителем фонда, который Джоэл учредил для оплаты образования своего внука, целевого фонда, полностью опустошенного аферой Мэдоффа. К середине лета Питер пришел к соглашению по иску, но к тому времени он был впутан в судебный процесс в Нью-Джерси по иску двух взрослых детей сенатора Фрэнка Лаутенберга и их семейного фонда, который потерял в финансовой пирамиде около 9 млн долларов.

Согласно иску, Питер в силу своей должности в фирме брата был в ответе за ущерб, нанесенный аферой, знал он о ней или нет. Из материалов судебного разбирательства по иску Лаутенбергов видно, что Питер Мэдофф в показаниях под присягой неоднократно ссылался на свои права в соответствии с Пятой поправкой (в частности, на право не свидетельствовать против себя), поскольку прокуратура известила его, что он объект уголовного преследования.

Мог ли Питер не знать? Конечно, он был вечный «младший братишка», и Берни так и не сделал его партнером в бизнесе. И все же, как Берни мог столько лет скрывать от Питера свои преступления? Даже тем, кто знал Питера Мэдоффа и верил в его добропорядочность, было нелегко найти правдоподобные ответы на этот вопрос после ареста Берни.

Адвокат Питера Джон Расти Уинг неизменно повторял одно и то же: его клиент не знал об афере брата и не принимал в ней участия.

К тому времени, как уголовное следствие перевалило на третий год, против Питера так и не выдвинули обвинений, а Комиссия по ценным бумагам и биржам так и не подала гражданский иск в связи с недобросовестным исполнением им обязанностей по корпоративному регулированию в фирме брата. И все-таки, если говорить о членах семьи Мэдофф, то роль Питера в глазах закона была самой неясной.

И постоянные метания из стороны в сторону в деле Лаутенбергов в точности отражали эту неясность.

В сентябре 2009 года председательствующий на процессе федеральный судья отклонил ходатайство Питера о прекращении дела, сославшись на спор, связанный с фактической стороной, о том, в достаточной ли мере исполнял он свои обязанности в фирме, чтобы нести часть вины за аферу брата. Однако в ноябре 2010 года тот же судья ответил отказом на ходатайство Лаутенбергов о вынесении решения в их пользу в порядке упрощенного судопроизводства. Как объяснил судья, недостаточно доказать, что Питер Мэдофф не мог быть обманут или введен в заблуждение по поводу истинного содержания деятельности брата. Судья признал, что должность Питера в фирме, «многолетняя тесная связь с братом» и «отвратительная сущность» аферы «подводит к достаточно мотивированному подозрению о преступной причастности обвиняемого к этой деятельности». Но, заключил он, «подозрения, основанные на должностной позиции, без конкретных доказательств проступка или ответственности за него не могут быть основанием судебного решения». А на тот момент, по словам судьи, конкретных доказательств представлено не было.

Возбудив в июле 2009 года дело против Рут Мэдофф на 44,8 млн долларов, Ирвинг Пикард 2 октября подал иск «по возврату сумм, выплаченных ранее», против Питера, Марка и Эндрю Мэдоффов и дочери Питера Мэдоффа Шейны, которая тоже работала в группе по корпоративному регулированию ликвидированной фирмы.

Но этот тщательно подготовленный иск (составленный теми, кто заполнил сотни судебных запросов на документы, провел десятки опросов и рассмотрел внутренних документов Мэдоффа больше, чем-кто либо еще, за возможным исключением сотрудников ФБР) не представил никаких доказательств того, что Питер или кто-либо из обвиняемых был сообщником Мэдоффа.

Напротив: в иске без обиняков утверждалось, что конкурсный управляющий не обвиняет их в недонесении о мошенничестве прежде, чем Берни Мэдофф признался в нем сам, хотя те, кто был убежден в виновности семьи, и не обратили внимания на эту аккуратную формулировку. Суть претензии сводилась к тому, что должностные лица из семьи Мэдофф должны были обнаружить мошенничество и могли предупредить его, если бы они не «уклонились от исполнения» своего профессионального долга. «Говоря проще, если бы члены семьи честно и исправно делали свою работу, финансовая пирамида Мэдоффа никогда бы не достигла цели либо не продержалась бы так долго», говорилось в исковом заявлении конкурсного управляющего.