Чтение онлайн

– О себе не думаешь, так о Шурке подумай!
– вырвалось у Сергея.

– О чём это ты?
– противно-ласково спросила Кира.

Сергей уже понял, что не нужно было затрагивать эту тему, но упрямо продолжил:

– Сама знаешь о чём. Шурка выросла с мыслью, что где-то на свете есть её замечательный отец. И вот он здесь, рядом - и что? Ты увозишь ребёнка, не дав возможности им привыкнуть друг к другу.

– Привы-ыкнуть, - протянула Киры скривившись, - ах привыкнуть! Когда ты был совсем крохой и ещё говорить-то толком не умел, он сразу нашёл к тебе подход. И играл с тобой, и кормил, и сказки читал. Сразу, заметь. Не тратил время на привыкание. А ведь ты не был его ребёнком! Шурка - его дочь, и он это знает. Но посмотри, как он сторонится её. Будто боится!

– А может, и боится, - он взглянул на непривычно серьёзную Шурочку, слушающую болтовню Софьи Григорьевны, и продолжил менее уверенным тоном, - может, он ещё не всё вспомнил?

Кира только отмахнулась:

– До того, как начал оперировать Вацлава, конечно, он ещё не стал полностью Штефаном. Но, я уверена, потом он уже не сомневался, что никогда не существовало Иво Рюйтеля, что это был морок, вбитый в его сознание искусством Якова Моисеевича. И что? Он кинулся к нам с Шурочкой с распростёртыми объятиями и криком: "Любимая!"?
– она досадливо усмехнулась, - ничего подобного. Ты, Серёжа, не можешь одного понять: он всё помнит, всё знает. Каждый год помнит: и одиннадцатый, и двенадцатый (будь он неладен!), и тридцать первый...
– каждый год и каждый месяц он помнит.

– Тогда я не знаю...
– пожал плечами Сергей.

– Я знаю, - сверкнув зеленью глаз, пробормотала Кира, посмотрела в тёмное ещё окно, потом на Серёжу, - я знаю. Мы были вместе, посчитай, сколько лет? Вот то-то и оно!

– Что "то-то и оно"?
– не понял он.

– Серёженька, он, Штефан, не забыл меня, - она опустила голову, прикусив губу, взглянула исподлобья глубокими сухими глазами, - мой муж... мой дорогой муж всё-всё великолепно помнит. Просто случилось то, что, к моему несчастью, случилось: за двадцать пять лет он не только отвык от меня, он всего лишь меня разлюбил. Понимаешь, раз-лю-бил.

– Нет! Что за глупость!

Она покивала:

– Разлюбил, - помолчала, - а может, и не любил никогда по-настоящему...

Он молча смотрел как она ставшими вдруг пустыми глазами уставилась на тарелку с ненадкусанным пирожком.

– Ну ладно, пусть разлюбил, - забыв о деликатности, ляпнул Сергей, - но Шурка-то тут при чём? Её он тоже разлюбил?
– хмыкнул он.

Кира неопределённо дёрнула плечом:

– Кто его знает?
– потом словно бы стряхнула с себя тоску, подняла голову и глянула прозрачными зелёными глазами, - мы немного поживём в Петербурге, а потом поедем с Шурочкой в Каменецк. Там тихо и спокойно. Будем жить в своём доме. И, как сказал, Баумгартен, заново начнём строить свою жизнь. С самого детства я, как дурочка, мечтала о счастье. И, знаешь, что для меня всегда было этим самым пресловутым счастьем? Семья и уютный дом. Глупо, да? По-мещански? Скажешь, мечта обывателя? Ну и пусть. Мне не нужно луны с неба. Не нужно миллионов рублей в карманах - ничего из этого не нужно. В мире так много всего разного - и плохого, и хорошего, и я уже пыталась перестраивать его, этот безумный мир. Была ли я счастлива при этом? Нет. Так пусть мир останется таким, каков он есть. Со всеми своими грехами и проблемами. Теперь мой мир - это любимый муж в домашней куртке и с газетой у камина, маленькая дочь, играющая с котёнком на ковре, и я - за накрытым к чаю столом. А на столе серебряная сахарница - точно такая, как была у маменьки в нашем доме. Смешно? Почему ты не смеёшься?

Он покачал головой:

– Обычные мечты обычного человека, которому нет дела до мировых революций и прочих потрясений. Не вижу ничего плохого в том, какие ценности ты себе определила в приоритет. Но, замечу, каждый видит своё счастье по-своему. У одного это "...коль гореть, так уж гореть сгорая", у другого...

– "...им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни..." - так, да?- перебила она его, - и ладно! Пусть я - тупая, жирная гагара, но я хочу жить интересами своей семьи, до других мне сейчас дела нет.

– Ну, долго-то ты в тишине и покое не проживёшь, - вернул её на землю Сергей.
– Сколько нам этой тишины ещё осталось? Года четыре? А потом? Сама знаешь, что будет. Да и не знаем мы, как тут всё пойдёт. А вдруг войны не будет? ... Вот посмотрим, замёрзнет Ниагарский водопад или нет?

– Ну замёрзнет? И что тогда?

– Ты не поняла. Если водопад замёрзнет, а я читал, что он в 1911 году замёрз совсем, то, значит, все события пойдут так, как шли в нашем с тобой 1911 году. Ясно?

– Что будет, то и будет, - вяло махнула она рукой.
– Главное теперь никто вроде Григория Александровича крутиться вокруг не будет. Кончилась мистерия!

Ах, как ему не нравилось такое её состояние! А что нужно делать, он не знал. Но понимал, Кире нужно время, чтобы хоть чуть прийти в себя. И ещё подумал, что обязан позаботиться об этой измученной и опустошённой женщине. Он мысленно добавил к своему длинному "шефскому" списку Шурку и её маму.

Шурочке наконец удалось привлечь внимание Софьи Григорьевны к их сложенному на скамье перрона багажу. Она через буфетное окно показала ей, что шляпная коробка грозила скатиться прямо на рельсы. Певица взглянула, всплеснула руками и поспешила наружу ловить коробку. А девочка подошла к сидящим молча Серёже и Кире. Серёжка притянул к себе Шурку, поправил ей капор. Она прильнула к его плечу.

– Поедем с нами, - шепнула она.

Серёжа сильнее притиснул девочку к себе:

– Не могу. Смотри, у тебя здесь мама, да и Софья Григорьевна тоже. А как же он? Кто-то же должен за ним присматривать, - он не назвал имени, но и так было ясно, что речь идёт о Штефане.

Шурка кивнула, обхватила его шею руками и зашептала в ухо:

– Присмотри за ним. Она его держит, не отпускает.

– Это ты о ком?
– удивился он, - что за сказки ты тут говоришь?

– И вовсе не сказки, - она скосила глаза на мать, которая сидела, опустив голову, и думала о чём-то своём, - его держит ведьма...

– Шурка, Шурка, - он слегка щёлкнул её по носу, - ты же уже большая девочка. Какая ведьма? Ведьмы только в сказках. В жизни всё гораздо проще и сложнее одновременно. Нет, дорогая моя, никаких ведьм нет.

В зале появилось станционное начальство:

– Господа, пожалуйте к поезду. Сейчас будет. Стоянка - две минуты.

Шурка взяла Киру за руку и повела наружу, Серёжа шёл за ними. Кроме них, никаких пассажиров больше не было. Уже совсем развиднелось, серое небо нависло над зданием станции, и после тёплой буфетной стало зябко до дрожи. Шурка, всё ещё не привыкшая к извергающим дым и пар, взвизгивающим и гудящим поездам начала века, с опаской наблюдала, обхватив Кирину руку, за приближением пыхтящего паровоза. Горьковато запахло углем, сажей и ещё чем-то. Паровоз свистнул, выпустил с двух сторон струи пара и остановился. Проводник помог Серёже занести вещи, Софья Григорьевна поднялась в вагон и с тревогой наблюдала, как Кира обнимается с Серёжей:

– Кирочка, скорее!
– не выдержала она.

Серёжка подхватил в охапку Шурочку, расцеловал её и поставил на площадку тамбура возле Киры. Паровоз как-то особенно пронзительно свистнул, сдал назад так, что дёрнулись все вагоны и двинул состав вперёд. Кондуктор уже закрыл дверь, но в полузамёрзшее стекло была видна одиноко стоящая фигура Серёжи на пустом перроне. Сначала медленно, потом быстрее и быстрее она удалялась, сливаясь со стенами станции.

Проводив хмурым взглядом уходящий за поворот состав и ощутив гулкую пустоту внутри, такую, от которой хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться в голос, Серёжа вернулся в буфетную. Спиртного там не было, но, перемигнувшись с буфетчиком, он вскоре вышел, имея в кармане полушубка чекушку монопольки. Верный Томас приветственно покивал ему, ласково ткнувшись тёплыми губами в руки и получив свой кусочек сахара, схрумкал его и, когда Серёжа вспрыгнул на облучок, без понуканий потрусил в сторону мызы Паленов.

Первое время после приезда в Петербург Кира ждала, что вот-вот раздастся в передней звонок и на пороге появится немного смущенный, обаятельно улыбающийся Штефан. Она летела к дверям на каждый звонок впереди горничной. Та только недоуменно косилась на странную барышню и судачила о ней с кухаркой. Но прошла неделя, за ней другая - Штефан не приехал. Кира сникла, и, если бы не Шурочка с Софьей Григорьевной, совсем бы завяла. Певица развила бурную деятельность. Не обращая внимания на меланхолическое настроение Киры, она взяла в свои руки бразды правления и, первым делом, попросила своего старого обожателя адвоката Велле, успевшего вернуться из Нью-Йорка, проверить, все ли Кирины притязания по наследству справедливы.