Чтение онлайн

А между тем пришла пора вернуться к интересу Мари: что к как Учитель услышал?

Иешуа обошел письменный стол, взялся руками за спинку кресла, на котором недавно сидела Мари. Сейчас она уже стояла, поднялась при появлении в кабинете Учителя, но стояла рядом с креслом, а значит, рядом с Иешуа, едва доставая ему до плеча - молодая, спортивная, сильная, уверенная. Ну и красивая, конеч- но, что спорить.

– Ты задала верный вопрос, девочка, - медленно, будто заранее составляя слова во фразу, сказал Иешуа.
– Только торопливых и неумных интересует немедленный результат, а глубокие и серьезные задумываются о процессе. Ты всегда проявляла глубину и серьезность - в любом деле: будь то заказ билетов на самолет: какую-нибудь земную дыру, или проникновение в те государственные сферы, куда никто из простых смертных проникнуть не может, или получение необходимейших мне сведений, которые и Крису недоступны. Или вот сейчас... Я отвечу тебе, а остальные пусть послушают: им тоже не помешают знания о процессе. Он на самом деле прост, девочка. Механизм его - во мне, как оказалось, хотя езде вчера я не ведал об очередном новом для себя свойстве собственного мозга. Мой друг Биг-Брэйн, кого я не однажды сегодня упоминал, - а это всего лишь Большой Мозг и ничего другого, очень умный компьютер и очень информированный!
– он-то и научил меня пользоваться этим механизмом... Знаешь, как я это делаю?

– Как?
– спросила Мари.

И - очередная странность: Петр опять не услышал ее фона, будто вновь настало время "молчания в эфире" или она сама поставила такой мощный блок, что даже всепроникающий Петр не умел пробить его.

– Просто, - ответил Иешуа.
– Я становлюсь тобой. Но для того, чтобы я смог чисто, без помех услышать тебя - в тебе самой, тебя - настоящую, а не наведенную со стороны - кем-то чужим, или изнутри - тобою лично, мне нужна полная тишина. Как точно и образно думает сейчас Петр - "молчание в эфире". Пока мне оно очень нужно. А вообще-то я - машина самообучающаяся, время пройдет - никакой шум не домешает мне стать на секунду, иди на час, или на век, если Бог укажет - другим. Взрослым или младенцем. Мужчиной или женщиной. Другом или врагом. Естественно, стать - ментально. Войти в мозг, не нарушая его деятельности и не обнаруживая себя. Но - обладать возможностью контролировать и даже направлять работу этого мозга. Однако тобой я больше не хочу становиться, потому что я уже был тобой. Недолго. Может быть, секунду или две, но мне хватило...

Первое, что прагматично отметил Петр, - Иешуа назвал себя "машиной". Просто образ, фигура речи, или что-то узнал, понял, догадался?.. Ладно, потом разберемся, после, события накатывают таким "девятым валом", что не до теоретизирования сейчас, пусть Даже и не праздного... Итак, второе: он знает все, о чем думала и Думает Мари, и, похоже, это ему очень не нравится. И третье: он, пожалуй, готов удовлетворить праздный интерес "торопливых и иеглубоких" и назвать результат.

И абсолютно нежданно - четвертое: ощущение липкости и одновременно удушливости - два ощущения, рождавшиеся в Петре, когда он слышал рядом чьи-то страх и ненависть. Страх, услышанный Петром, был слабее, ненависть - много сильней. И то и другое исходило от Мари, которая - вот новость!
– больше не была закрытой для Петра, и ни при чем здесь было пресловутое "молчание в эфире", а при чем - блок и только блок, невероятно мощный, наведенный ей в помощь, как предположил Иешуа, кем-то извне, а сейчас то ли снятый, то ли просто пробитый изнутри самой Мари, ибо страх и Ненависть, охватившие ее, оказались могущественней неведомой Петру внешней силы. Явно не одинокой, явно умноженной.

И Латынин с Крузом, и даже девочка Соледад, лучшая подружка Мари, слабенькие пока паранормы, ученики еще, хотя и не без перспектив, тоже услышали страх и ненависть и тоже поняли, что ответ на их - "торопливых и неглубоких" - вопрос стоит рядом - живой во плоти. И куда страшнее: постоянно жил рядом, работал рядом, делил, говоря высоко, стол и кров. И еще сверху - до кучи: этот живой во плоти - женщина. А значит, кроме "жил, работал и делил", еще и позволял легко флиртовать с собой, влюбляться в себя, лелеять надежды на взаимность, пусть не сейчас, не сразу, но ведь может быть, может...

Ничего не может быть! Ровным счетом - Ничего. Мари сделала шаг по направлению к двери, не отводя, впрочем, взгляд от грустно улыбающегося Иешуа, неизвестно зачем сделала этот робкий шаг: ведь ясно было, что Несказанное сказано, неясное - понятно и никто теперь не выпустит ее из то ли запертых по сей миг дверей штаба, то ли уже открытых. Для всех, не исключено, и открытых, но ведь не для нее же... А Латынин и Круз даже машинально расступились, чтобы, значит, пропустить ее, но - солдаты, вот она, выучка, в кровь вошедшая!
– тут же снова сомкнулись. А Мари-то и не думала уходить никуда, прекрасно понимала больше года прошедшая бок о бок с Мессией!
– что ни Круз, ни Латынин ей не помеха, она через них перешагнет и не споткнется - такая, оказывается, скрытая от мира сила в ней жила и, не исключено, живет по-прежнему. Но есть Иешуа. Есть, наконец, Петр. Он-то, как он сам полагал, может попробовать побороться с этой силой, пусть даже она хоть десятикратно умноженная - или сколько там умельцев-умников ее умножали. Подумал так Петр и сам себя затормозил, потому что внезапно - все в эти мгновенья происходило внезапно!
– услышал обок паранорма. Не учеников Мессии - к их полям он давно привык. Он услышал очень сильного паранорма, которого еще пять минут назад не было в кабинете, а сейчас возник, разом погасив волны страха и ненависти, как будто не душили они Петра только что своими гарью и липкостью, что только Петр и чувствовал.

И слова всплыли - тоже внезапно:

"Вы считаете, что я проиграла, господа? Тогда скажите, что именно я проиграла?"

Ответил Иешуа:

"Что проиграла? Ничего особенного, девочка. Всего лишь - меня..."

"Кому я вас проиграла?"

"Себе. Был я у тебя - и ты одна теперь. Помнишь, что сказал Господь? "Нехорошо быть человеку одному".

"Нехорошо передергивать, Учитель. Эти слова сказаны по весьма конкретному поводу: они - об Адаме, о первочеловеке. Господь сказал их и создал ему половинку -Еву. Вряд ли мне сейчас нужна половинка - да еще и с Божьей помощью..."

Господи, думал Петр, слушая этот мысленный диалог, дай Иешуа силы перенести самое для него страшное - предательство ученика. Нет для него ближе людей, чем ученики, нет и не было - в прошлой нашей жизни. Никогда не предавали его ученики! И если по канону Иуда предал его, то в реальности-то именно Иуда-зилот оказался самым верным - до смерти верным. До своей смерти, которую он принял едва ли не в миг смерти Учителя...

А ведь этот беззвучный разговор, по сути, очень походил на тот, что вел не действительный, а евангельский, придуманный Иисус с Иудой - в час Тайной вечери: "Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня". У Иуды библейского хватило наглости спросить: "Не я ли, Равви?" И Иисус ответил по обыкновению: "Ты сказал..." А еще он напомнил собравшимся: "Сын Человеческий идет, как писано о Нем, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться..."

Все это - из Евангелия от Матфея. Петр так и не успел проследить, чтобы все евангелисты написали то, что должны написать. Однако ничего не изменилось в текстах, стало быть, и без Петра История не сломалась. Как не ломается и не сломается уже без Службы Времени...

А Иешуа ответил женщине, ученице, близкой ему и предающей его, похоже, давно, с самого начала:

"Ты плохо училась у меня, Мари. Господь говорил так мало или, вернее, неведомые, исчезнувшие в веках создатели Книги Книг так мало слов вложили в его уста, что каждое известное значит для человечества неизмеримо больше, чем собственно повод, по которому эти слова были произнесены. Ты же у нас девушка умная, образованная, книги читала. Ты же любишь произносить, например, гамлетовское: "Слова, слова, слова...", если тебя раздражает многоречивость собеседника. А это, если помнишь, всего лишь прямой ответ на простой вопрос: "Что вы читаете, милорд?"... Цитата, ставшая афоризмом... Да, Библия - это Книга Книг, священная Книга, но все-таки - книга. Просто афоризмов она подарила людям неизмеримо больше любой иной... Но оставим неуместный ныне литературоведческий спор. Когда я сказал, что теперь ты - одна, я имел в виду лишь то, что сказал. Никого нет рядом с тобой".

"Ошибаетесь, Учитель, нас много".

"Тебе так кажется, девочка. Не веришь? Смотри..."

Петр услышал мысленно брошенное Мессией: "Пора, коллеги..." и едва успел спросить то ли себя, то ли невесть кого - к кому обращена реплика, к каким таким коллегам?
– как распахнулись двойные кабинетные двери и вошли гости. Или коллеги. Точнее, стали входить, поскольку гостей оказалось немало и на процедуру потребовалось некое время, за которое Петр успел изумиться, ужаснуться, впасть в ступор и выпасть обратно, восхититься идеей Иешуа и обрадоваться появлению в кабинете многих знакомых лиц. А что до незнакомых, то и по их поводу догадка существовала.

Короче, в кабинет Мессии страны Храм вошли Мастера Службы Времени.

Вошел Мастер-один Уве Онтонен, старый уже финн-финик, поджарый, спортивный, моложавый, несмотря на все свои семьдесят два, если Петр верно помнил его возраст.

Вошел Мастер-два Джек Лозовски, родившийся лет, наверно, сорок назад в американском штате Айдахо от матери-индианки и отца-ирландца, заядлый картежник и матерщинник, любитель бур-бона, Мастер, первым освоивший телекинез вслепую. Как о нем сказал Дэнис в последнем разговоре с Петром: он на две головы выше Мастера-три Петра Анохина.

Ну а сам Мастер-три Петр Анохин, ниже на две головы, и без того торчал в кабинете.

И Мастер-четыре Пьер Тамдю тоже влетел в апартаменты, демонстрируя со всегда присущей себе показушностыо уверенное умение левитировать: он именно влетел, не касаясь подошвами пола, как некогда сам Иешуа ходил по водам Генисаретского озера.

А Мастера-пять Яна Зикмунда Петр ни разу не видел живьем, не встречались они в Службе, только слыхал о его блистательной работе с Колумбом, когда тот впервые отплыл открывать Индию. Открыл он в итоге Америку, как и полагалось. А узнал Петр его по объемной фотке, которая постоянно висела в приемной Дэниса, пока там секретарствовала милая девица Флоранс, тайно, как утверждали, влюбленная в Яна. Петр в свое время недоумевал: почему тайно, если фотка - всем напоказ...