Чтение онлайн

– Знаменит, это точно. В диссидентах пребывал в те годы, когда их как мышей ловило ваше ведомство.

– В диссидентах?! Был посажен?

Цукерман иронично захихикал:

– Увы, плохо работало ваше ведомство, Станислав Анатольевич.

– А откуда же Вы узнали?

– Так об этом весь философский факультет судачил. А мне профессор Коган рассказал о нём, они были дружны. Только вот не донёс почему-то никто. И это меня удивляет, потому как время было мажорно доносчивое. Загадка. – он рассмеялся, довольный возникшим образом эпохи.

– Спасибо, Самуил Владимирович, буду иметь в виду. Благодарю за подсказку.

Гаргалин был озадачен. Возникал новый неожиданный сюжет – диссидентство.

«Ладно, – отмахнулся он, – не убежит, через месяц разберёмся».

Так с обращения Арбелина в ФСБ и двух нелицеприятных суждений о нём коллег завязалась хитроумная драматургия отношений ФСБ и Арбелина.

На другой день, выбросив из головы Арбелина и фасцинацию, выяснив у жены, что она о фасцинации не слыхивала, Гаргалин с супругой летел в Рим.

Захотелось ему в этом году исполнить давнюю мечту – побывать в Париже, Риме, Вене, Лондоне, пройтись по древним площадям, не спеша поглазеть в музеях на шедевры. Собственно инициатором такого вояжа была жена, а он не был против, интеллектуальные замашки были ему свойственны, недаром сослуживцы прозвали его Умником, он знал это. Особенно хотелось Гаргалину ступить на древние камни Колизея.

Время для экскурсий выбрали весеннее, майское, когда в Европе уже всё цветёт, но нет ещё летнего зноя.

В потоке человеческих судеб бывают особые дни, как будто им придана какой-то неведомой высшей силой задача переплести, как в замысловатой игре, линии жизни незнакомых друг другу лиц и оставить в их душах яркие, незабываемые и несмываемые следы, впечатать их друг в друга накрепко и неразрывно. Такие дни запоминаются и даже наделяются каким-нибудь мистическим смыслом, как бывает с внезапно нагрянувшей любовью, про которую даже задушевную песню сочинили со словами «любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь».

Этот майский, уже по-летнему тёплый день нечаянно-негаданно сплёл в узел сразу пять человек, свёл всех их в одну точку – в пространство двора, дома и квартиры Арбелина, всех показал друг другу, у всех вызвал волнующие впечатления и возбудил во всех мысли, думы, эмоции, мечты, сожаления и желания. Ни один не остался равнодушным, все восторгались, злились, завидовали, размышляли, и долго не могли успокоиться и отойти от захвативших впечатлений. Все взволновались в этот день, хоть и по-разному.

Подручные, нацеленные Умником на собирание подробностей о жизни и личности Арбелина, взялись исполнять задание вразвалочку. Собственно, всё пошло по наезженной десятки раз колее: кто он такой, откуда взялся, какие у него примечательные даты и каковы грешки, связи и друзья, нет ли какого-нибудь компромата. И первым делом – нет ли досье в недрах ФСБ и милиции. Этим с утра и занялся спец по сбору информации о подопечных креатинах капитан Виталий Кутайсович Никшанов.

Сутулый и тихий астматик с бегающими белесыми глазками Никшанов производил впечатление придавленного червячка, но это была только видимость, приобретенная им маска, помогающая быть неприметным, никаким, вызывать тем самым снисхождение, а то и высокомерную жалость. Под этим камуфляжем скрыт был дотошный проныра и подлый иезуит, выуживающий о людях всё, что есть и что ещё только намечается. Его сокровенной страстью было вскрывать и скачивать сайты и почтовые ящики творческих работников, учёных, писателей, изобретателей. И политиков. Копаясь в них, он с наслаждением смаковал сальные подробности.

Сослуживцы его побаивались как ядовитую змею, настолько искусно плёл он хитрые интриги и распускал уничтожающие для выбранных им жертв слухи. И никогда не был пойман, а не пойман – не вор. Потому все ему заученно-дружелюбно улыбались и… сторонились. Приятелей у него не было.

Был капитан Никшанов ко всему прочему отличным программистом, и, как все уважающие себя программисты, имел замашки хакера. В век Интернета, когда даже доярка может заиметь свой сайт и включиться во всякие чаты, форумы и сети, информация, можно сказать, лезла из всех щелей – знай скачивай. С интеллектуалами дело было посложнее. Но для Никшанова преград не существовало, он взламывал пароли, проникал в самые секретные архивы, а если надо было Гаргалину, то приносил ему переписку и целые сайты креатинов со всеми потрохами. Об электронной почте и говорить не приходилось, это было наипервейшее, что Никшанов преподносил Гаргалину в распечатках. Особое удовольствие приносило дотошному астматику разоблачение преступных коллег-программистов, превративших себя в хакеров. Он мастерски раскрывал их, вытаскивая как жуков из кучи навоза. Для него это было высшей формой самоутверждения, возносившего его на вершину самолюбования. И коль уж он раскалывал хакеров, то все остальное было как семечки пощелкать. Улетая в отпуск, Гаргалин был уверен – через месяц Арбелин будет подан ему как солёный огурчик на блюдечке к стопке водочки.

Ещё на заре своей службы в КГБ Гаргалин усвоил непреложное правило: успех в их деле определяется хорошей агентурой, а хороший агент должен быть способен на всё, должен быть профессионалом и одновременно законченным циником, иначе сойдёт с дистанции при первой же встрече с настоящим шпионом или предателем Родины, которые все, как известно, циники и подлецы, они-то церемониться не станут. Такова уж служба госбезопасности, что приходится работать с самыми порой отвратительными мерзавцами и они-то являются часто лучшими агентами. Так что и Никшанов, и Ляушин его более чем устраивали, хотя за пределами службы он ни с тем, ни с другим не сел бы даже за один столик в вонючей забегаловке.

У другого подчинённого Гаргалина капитана Гедалия Ляушина была иная специализация – он работал «по живому»: выслеживал, фотографировал, залезал в квартиры фигурантов и в их офисы, подсматривал, подслушивал, ставил жучки, одним словом, прилипал к человеку как пиявка и высасывал всю его тайную жизнь. В этом качестве он был лучшим и приносил порой такие подробности, что многоопытный Гаргалин оторопело хлопал глазами. А Ляушину доставляло наивысшую радость выудить у подброшенного ему креатина такие тайные гадости и проделки, от которых сам бы он ужаснулся, выстави их на обозрение. Особенное же удовольствие испытывал Ляушин, когда обнаруживал сексуальные отклонения и аномалии, вроде какого-нибудь фетишизма типа коллекционирования женских трусиков или порнооткрыток. Голубизна его давно уже не возбуждала, он её лишь фиксировал и преподносил Гаргалину как скучный факт. Зато фетишизм выкладывал будто тортик на золотом подносе, смаковал каждую деталь, подробно описывая Гаргалину и доводя его иногда до отвращения или хохота в зависимости от фактуры фетиша. И тут Гаргалин уверен был на сто процентов: уж кто-кто, а Ляушин выкопает всё и явное, и скрытое от глаз, и Арбелин будет разрисован всеми красками подлинного художника тайного сыска.

Странное имя Ляушина всегда всех настораживало, скрыто было в нём что-то нехорошее. В семье звали его Геда и Гедик, но сверстники всегда переделывали на Гадика. Сослуживцы в армии сразу решили, что он будет Гад. Он и был гадом: доносил, клеветал, запускал низменные слухи, ябедничал. Пробовали учить, устраивая «темную», не помогало, только усиливало его пакостные наклонности. Стали просто сторониться, держаться от него подальше. Зато у начальства был он незаменим как информатор.

Тем, что попал служить в конвойные войска, Ляушин был рад. Не просился, так ему определили, и это оказалось его сладкой судьбой. Он испытывал нечто близкое к блаженству, когда конвоировал зэков. Вот они, подонки, отребье рода человеческого, а он над ними царь и жрец, можно и подстрелить при попытке к бегству.

Из конвоиров исправительно-трудовых лагерей он был вытащен служившей в милиции хромоногой великаншей Анфисой Синютиной, ставшей его супругой, и ею же запущен был потом в ФСБ. Циничный опыт конвойной службы сыграл свою роль: везде и всюду Ляушин подозревал грехи и зорко их выискивал. «Нет человека без греха» – было его философией и профессиональным кредо. А вот откопать грех бывает трудно, люди грехи прячут, камуфлируют, выпускают над ними дымовые высоконравственные завесы. Если он где-нибудь слышал слова о чьей-то чистоте помыслов и идеализме, то язвительно кривил рот в усмешке, говоря про себя: «Хорошо притворяется, скотина!» И это определило для Ляушина не только трудовую судьбу, но было азартом, увлечением, в котором раскрытый чей-то грех или грешок вызывал радостное чувство открытия и победы. И чем омерзительнее был вскрытый грех, тем сладостнее он смаковал его в своем воображении, а потом выкладывал Гаргалину.