Чтение онлайн

— Это ты о Павле сейчас?

— Да хотя бы о Павле. Не видела ты и не знаешь, как счастливы они были вместе, какими глазами он на нас смотрел. Как плакал! Мужик взрослый в колени мои падал и плакал, что б только простила, что б разрешила дочкой называть, чтоб фамилию его взяла, чтоб в паспорте моем отчество появилось. Как он Степе радовался, как гордился! Все у них могло быть иначе… Мало счастья выпало на их долю. Лежат вот теперь в одной оградке, ни горя, ни радости не ведают…

— Ну, ты это, Зой…Не реви. Разошлась… А что Степкин-то папаша? Не объявлялся?

— Объявится еще.

— Ммм… И что ж? Простишь? Как мать твоя простила?

— У нас другая история, баб Кать. Между нами то, что простить нельзя.

— Расскажешь?

— Ты же знаешь, что нет.

— Ох и вредная ты девка!

— Это я в тебя…

Ко всему в этой жизни привыкаешь. К упрекам, к одиночеству, к ответственности. К Катере я тоже давно привыкла. К ее склонности всех ругать, осуждать, высмеивать, да позорить. Я понимала, что одинокой старухе просто хочется выговориться, а потому молча слушала, выполняя монотонную работу по дому.

Катеря рассказывала мне об односельчанах, о жизни моих бывших одноклассников и соседей, о ревматизме и повышенном давлении, о политике и здравоохранении, о том, что коту Василию подрали ухо, а под полом завелись мыши. О том, что по телевизору начался новый турецкий сериал, а у Матрениных корова двоих телят зараз родила. Кто-то там замерз в сугробе, кто-то отравился самогонкой, а еще, скоро Масленица и мы со Степой обязательно должны приехать на массовые гуляния.

Уезжала я с полным сундуком ненужной информации, зато с легким сердцем, ведь напоследок старуха сказала, что в следующий раз, когда она будет помирать, я должна привезти ей семена на рассаду, да побольше. А со здоровьем у нее все отлично, лекарства в аптеке закупать нет надобности.

Настоящее

Матвей Соколовский

Не помню, ни сколько я просидел на кладбище, ни дорогу обратно. Более менее пришел в себя уже под окнами знакомой пятиэтажки с твердой уверенностью — нам просто необходимо спокойно поговорить. И желательно без присутствия этого желторотого щегла с его наглой ухмылочкой. Кем бы он ни был, и кем бы себя ни возомнил, в наши с Зоей отношения Степа не лепится ни с какой стороны.

Будь он ей хоть трижды брат! Хоть самый, что ни на есть родной.

Хотя, стоит отметить, что после посещения кладбища, расшатанные мои нервы, в целом, слегка поутихли. И все надуманное ранее об отношениях этих двоих видится полнейшим бредом. Вновь вернулись вполне добрые, такие себе «отеческие» чувства к Свиридову, усиленные тем, что пацан явно дорог моей Данилиной. Остается, конечно, вопрос о том, где мать Степана, и почему парень ночует у Зои, а не у себя дома, но в целом — это лишь детали. Главное, что я вынес из сегодняшнего утра — этих двоих сближает что угодно, но не романтическая связь.

Поэтому и желание забрать мальца в свою школу, и дать дорогу будущее, научив всему, что сам умею, и продвинуть по своим каналам, дабы он не столкнулся со всей той грязью, в которой довелось искупаться мне, вернулось даже не с прежней, а с удвоенной силой.

Но еще больше захотелось забрать Зою. Из ее убогой квартирки в разваливающемся доме, годном разве что на снос, из дешевых магазинов, где она покупает уродские, но добротные ботинки и старомодные пальто, из этого города, что оказался к ней столь неласков. А затем методично исполнить каждое ее желание, ведь…

Ведь я люблю ее…

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Размеренно бьется сердце.

Люб-лю. Люб-лю. Люб-лю. Разносится пульсацией по венам, проникая в каждую клетку, словно вирус, не вызывая при этом никакого дискомфорта, отторжения, раздражения.

Я просто ее люблю.

И перед глазами Зоин взъерошенный образ с босыми ногами, перепуганные и не верящие глаза-блюдца на пол-лица, тонкие нервные пальцы, стискивающие поясок махрового халатика. Нежная, хрупкая, ранимая. Родная. Стоило всего раз взглянуть на нее, чтобы безвозвратно запустить процесс тотального переосмысления собственной жизни.

Я. Люблю. Ее.

Так легко и так просто это осознание вошло внутрь меня и набрало силу, что любое сопротивление кажется глупым, бесполезным, даже преступным. И сердце щемит от эмоций, и голова разрывается от мыслей.

И ноги сами несут на знакомый этаж к заветной двери.

Звонок, другой, третий…. двадцать пятый. Никто не спешит открывать. Упрямо жму на кнопку снова, и снова, и снова, но по ту сторону не слышно ни малейшего шороха.

А меж тем, в голове продолжают роиться мысли.

Что я вообще знаю о ее жизни? По каким неведомым причинам Зоя ушла из гимназии практически вслед за мной? Ее затравили? Выжили? Но ведь Кристина клятвенно гарантировала, что оставит девчонку в покое. Почему тогда вместо того чтобы поехать учиться в Москву Зоя окончила местный педагогический колледж и теперь преподает школьникам математику? Из-за матери?

Из-за Степы?

И тут же сам выстраиваю наиболее вероятную логическую цепочку (уж в чем в чем, а в логике мне не откажешь!). В жизни Зои появился отец. Павел Михайлович Свиридов. Да не один, а с ребенком. Со Степой. Людмила Владимировна — добрая душа — прощает мужчину и принимает в семью вместе с пасынком (никогда не поверю, что эта женщина могла бы поступить иначе).

Мать Степы, вполне вероятно, либо живет далеко, либо не здорова, либо имеет пагубные пристрастия в виде алкоголизма или еще чего похуже, либо … все вместе взятое. Затем, по каким-то причинам умирает Людмила Владимировна. Вскоре за ней в могилу лег и Павел Михайлович. Сдать сводного брата в детский дом или вернуть матери-алкоголичке (хронически больной, психически нестабильной, живущей на крайнем севере — нужное подчеркнуть) Зоя (истинная дочь своей матери) ни за что не смогла бы. А потому все эти годы самостоятельно воспитывала Степу.

Паренек ей вообще больше как сын, нежели брат.

От такой интерпретации взаимоотношений Данилиной и Свиридова почему-то вдруг пробежал мороз по коже. Сын. Здорово, наверное, быть родителем такого ребенка. Если бы за все эти годы я хотя бы раз с ней связался… Мы могли… Могли бы вместе пройти этот путь.

А еще…

А еще у нас могли быть и другие дети.

Чем дольше я жал на кнопку звонка, тем дальше заводили меня мысли-мечты в дебри фантазии, и тем сильнее я увязал в болоте разочарования в самом себе. Однако внутри упрямо теплилась надежда на то, что еще не все потеряно. Еще есть шанс. Есть будущее. И если понадобится, я выгрызу его зубами у самой судьбы.