Чтение онлайн

— Сделай тест ДНК, и мы всё узнаем. Я не намерен верить твоим словам!

Я чувствовал, как напряжение нарастает за стеной, как они бросают друг другу обвинения, и каждый раз их голоса становились всё громче, как будто срывались с цепи. Их слова обжигали, как раскалённый металл, и я понял, что мне нужно выйти, уйти из этого коридора, где пахло отчаянием и грязной больничной плиткой.

Вернулся в палату, лег на кровать. Я отвернулся к стене, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. Мои мысли снова возвращались к Алисе. Где она сейчас? Что делает? Думает ли обо мне? Я прикрыл глаза, чтобы уйти в свои воспоминания, в её образ, в её руки, которые когда-то обнимали меня, словно пытались удержать от падения.

***

Тревожное ожидание стало невыносимым, я решил проведать мальчика. Сначала хотел просто пройти мимо его палаты, чтобы убедиться, что он там, что он жив, но ноги сами привели меня к двери. Я тихо вошёл внутрь, и мир вокруг будто растворился.

Он лежал на больничной койке, подключённый к капельнице, маленький и хрупкий, будто фарфоровая фигурка. Светлые волосы разметались по подушке, а лицо, спокойное и бледное, казалось бесконечно далёким от всех земных забот. Я остановился, не смея подойти ближе, боясь, что нарушу этот момент. Мне вдруг стало жутко страшно — словно если я к нему прикоснусь, он рассыплется, исчезнет. Но в то же время я не мог отвести взгляд, не мог уйти.

Я подошёл ближе, наклонился над его кроватью и почувствовал, как сердце затрепетало в груди, как раненый зверь. Светлые волосы, голубые глаза, которые сейчас были закрыты… Мальчик был красивым, даже слишком красивым для этого серого, бездушного места. Мне вдруг захотелось защитить его от всего, что может причинить ему боль, но я не знал, почему. Я протянул руку, чтобы коснуться его ладони, но замер, не решаясь.

Что-то внутри меня кричало, но я не слушал. Я просто стоял и смотрел на него, и в этом странном, тихом моменте чувствовал тёплую волну, которая медленно поднималась из глубины, заполняя пустоту. Я уже собирался уйти, когда ко мне подошёл врач. Он выглядел взволнованным, и я сразу понял, что что-то не так.

— Вы Марат Салманов? — спросил он, и я кивнул, хотя внутри всё сжалось. — Нужно поговорить. Пойдёмте со мной.

Я последовал за ним в кабинет, не зная, чего ожидать. Я думал, что речь пойдёт о мальчике, о его состоянии, но вместо этого он начал говорить о каком-то тесте ДНК, который они провели по ошибке. Я не понимал, о чём он говорит. Сначала слова врача были лишь шумом, без смысла, но потом я услышал фразу, которая заставила меня замереть.

— Результаты показали, что вы являетесь биологическим отцом ребёнка. Того ребенка, которого вы спасли.

Я не сразу осознал, что он сказал. Я смотрел на него, моргая, пытаясь уловить смысл его слов, но они не укладывались в голове.

— Это какая-то ошибка, — прошептал я, чувствуя, как меня начинает трясти. — Я ему не отец.

Но он продолжал говорить, показывал бумаги, которые ничего не значили для меня, говорил о лабораторных результатах, о повторном анализе, который уже проведён. Мои руки сжались в кулаки, я едва дышал.

— Нет, — прорычал я, перебивая его. — Это не может быть правдой. Он не может быть моим сыном! Я впервые его увидел там на крыше!

Я стоял в кабинете врача, чувствуя, как стены сжимаются, давят на грудь, словно пытаясь вытолкнуть из меня воздух. Слова врача звучали приглушённо, словно он говорил через толстое стекло, и мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание. "Результаты подтверждают, что вы биологический отец", — прогремело, как выстрел которого точно не ожидаешь.

Я не мог это принять. Просто не мог. Я чувствовал, как всё внутри меня кипит, как эти слова пытаются разорвать моё сознание на части. Я настоял на повторном тесте, даже когда врач сказал, что это лишнее. Он смотрел на меня с таким сочувствием, с такой снисходительностью, будто я был сумасшедшим, цепляющимся за последнюю соломинку, но я не собирался сдаваться. Я хотел доказать, что он ошибается. Что это всё — глупая, дикая ошибка.

— Сделайте ещё один тест, — процедил я сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя глубокие кровавые отметины. — Я хочу быть уверен.

Врач устало кивнул, не споря. Он видел, что я не успокоюсь, что не отступлю. Бумаги снова легли передо мной, и когда я поднимал ручку, чтобы подписать согласие, мои руки тряслись так сильно, что я едва мог вывести своё имя. Я чувствовал, как внутри поднимается гулкая волна страха, злости, отчаяния, которая грозила захлестнуть меня целиком. Мне казалось, что я потерял контроль над телом, как марионетка, которую дёргают за нити. Я поставил подпись и резко отбросил ручку, словно она была раскалённой. Мой взгляд метался по комнате, но я не видел ничего. Всё перед глазами сливалось в мутное, расплывчатое пятно. Я услышал, как врач что-то говорит медсестре, как она кивает и быстро выходит из кабинета, но эти звуки были далёкими, неважными. Я знал, что это звучит безумно, но я просто не мог позволить себе верить в это. Не мог принять тот факт, что этот мальчик — мой сын. Я всегда считал, что Алиса забеременела от Шаха. Чёрт побери, я ненавидел этого ребёнка, даже не видя его. Я ненавидел его, потому что думал, что он был воплощением насилия над ней, надо мной и боли, которые раздирали меня на части. Я ненавидел этого ребёнка, потому что он напоминал мне о моей собственной слабости, о том, как я не смог защитить её, как оказался бессильным и сломленным.

Я ненавидел его так, как только может ненавидеть человек, сломленный любовью. И теперь, когда оказалось, что это не ребёнок Шаха, не плод страдания и грязи, а мой собственный сын… Я едва мог дышать. В голове было хаотичное месиво из мыслей и страхов, из безумных образов, которые вспыхивали, как искры, и гасли, оставляя после себя только тьму. Я сам отнёс его в дом малютки. Я сам отдал его в чужие руки, убеждённый, что таким образом спасаю его. Да покарает меня Аллах за это.

"Как ты мог?" — шептало что-то внутри меня, и этот шёпот становился громче, пока не превратился в оглушающий рёв. Я чувствовал, как эта ненависть, направленная прежде на Алису, на ребёнка, теперь разворачивалась против меня самого, как я впиваюсь когтями в собственную плоть, раздирая себя изнутри.

Я вспомнил, как стоял перед зданием дома малютки в тот проклятый день. Помню, как держал его в руках, завернутого в тонкое одеяло, крошечного, тёплого. Помню, как смотрел на его лицо, пытаясь не думать о том, что это лицо Алисы, что он похож на неё, с такими же мягкими чертами, с такими же длинными ресницами. Я тогда заставил себя не чувствовать ничего. Я думал, что это не моё, что это чужое, что я просто избавляюсь от ошибки. А еще и спасаю ему жизнь. Не тем, что возьму его в свой дом, под свою опеку. Нет. Я просто избавился от него.

Но это был мой сын. Мой. Чёрт бы побрал всё на свете, он был моим. А я тогда этого не знал, не понимал, и в своей слепоте сам отрёкся от него, отвернулся, как от чего-то ненужного. И теперь я стою здесь, в этой проклятой больнице, молюсь Аллаху, чтобы это оказалось ошибкой. Чтобы можно было всё развеять, вернуть назад, сделать вид, что этого никогда не было.

Но я понимал, что это бесполезно. Глубоко внутри, даже в тот момент, когда я заставил врача сделать повторный тест, я знал, что это правда. Я знал, что никуда от этого не деться. Что это мальчик — мой сын, и я сам обрёк его на это. Своими руками.

Когда врач наконец вернулся с результатами, я почувствовал, как внутри всё замерло. Я хотел сорвать его маску спокойствия, закричать на него, но не мог даже пошевелиться. Он открыл папку, взглянул на меня и тихо сказал:

— Мы провели повторный тест. И он подтвердил результат. Ребёнок — ваш сын.

В тот момент что-то оборвалось во мне. Я слышал его слова, но они словно отражались от стен, как эхо. Не сразу дошли до сознания. Я сидел, тупо уставившись на врача, и не понимал, что он только что сказал. Он снова заговорил, объяснял, говорил о лабораторных анализах, о подтверждении, о совпадениях, но я не слышал ничего, кроме одного: "ваш сын". Это не могло быть правдой.