Чтение онлайн

Когда её руки обвили меня, я почувствовал, как эта пустота на миг исчезла, но это было лишь на миг. Она любила меня, но это не могло изменить ничего. Любовь не спасёт, если сам ты — пустой, сломанный. Она может дать тебе тепло, но не сделает тебя целым. Я знал, что не смогу защитить её от боли, которую я же сам и принёс. Знал, что рано или поздно снова исчезну, как призрак, оставив её одну в этом проклятом мире.

И эта мысль убивала меня, потому что я больше всего на свете хотел остаться. Я хотел, чтобы этот момент длился вечно, чтобы её прикосновения, её тепло, её запах окружали меня, как спасительный кокон, отгораживали от всего, что пыталось разорвать меня на части. Но это была лишь иллюзия. Сладкая, мучительная иллюзия, в которую я не мог поверить до конца.

Когда всё закончилось, я лежал рядом с ней, чувствуя, как её дыхание постепенно успокаивается, как её тело расслабляется. Я слушал это дыхание, будто это был единственный звук во вселенной, и пытался запомнить его, сохранить в памяти навсегда. Но даже тогда, когда она была так близко, я уже чувствовал, как отдаляюсь от неё. Как всё это медленно тает, растворяется, как мираж. Я словно видел её глаза, полные любви и тоски, и чувствовал, как моё сердце разрывается на куски. Я хотел удержать этот момент, но знал, что не смогу.

***

Я снова вернулся в город, чтобы следить за ней. Как идиот. Как больной, вцепившийся в старую фотографию и глядящий на неё часами. Я знал, что не должен этого делать, знал, что мне нечего там ловить, но проклятая тяга была сильнее здравого смысла. Как наркотик, от которого я когда-то пытался сбежать, но который всё равно вернулся и вцепился мне в горло. Я был тем же самым человеком, который некогда убегал из этого города, но теперь, чёрт подери, я снова возвращался к нему. Ради неё.

Я прятался в тени, как трус. Как грязный трус, который не смеет выйти на свет. Я смотрел на неё издалека, из-за угла, из-за витрин, из-за припаркованных машин, и сердце сжималось с такой силой, что казалось, кто-то рвёт его на куски своими чёртовыми железными пальцами. Каждый раз, когда я видел её, у меня перехватывало дыхание. Убедиться, что она жива. Что дышит. Что её глаза ещё блестят, что в них всё ещё есть тот огонёк, который я так любил. Что он не погас навсегда.

Это было мучительно. Смотреть на неё и не иметь права подойти. Быть рядом и оставаться невидимкой. Я стоял там, в тени, прятался за углами, вглядывался в её лицо, выискивал на нём тени боли и усталости, и каждый раз мне казалось, что я схожу с ума. Но я не мог уйти. Чёрт, я не мог удержаться от того, чтобы снова увидеть её. Каждый раз я обещал себе, что это будет последний раз, что я посмотрю и уйду, и не вернусь больше. Но снова и снова возвращался, как проклятый призрак, который не может найти покоя.

И вот тогда я увидел его.

Мальчик. Маленький мальчик, который шёл рядом с ней, крепко держал её за руку, и его маленькая ладошка сжимала её пальцы. Я застыл, как будто меня двинули в челюсть. Сердце на мгновение замерло, а потом ударило с такой силой, что я чуть не задохнулся. Шамиль. Это был Шамиль. Я бы узнал его среди тысячи. Секунды растянулись, как вечность. Подросший, с более длинными ногами, чуть шире в плечах, но те же глаза. Тот же настороженный, внимательный взгляд, как у маленького зверька, вырвавшегося из клетки, но не знающего, куда бежать. Глаза, которые видели слишком много для такого возраста.

Я сжался, как зверь в засаде. Затаился, не смея даже моргнуть, чтобы не нарушить этот момент. Мой сын. Живой. Живой, и рядом с Алисой. Я смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Я не знал, что думать, не знал, что чувствовать. Внутри меня всё рвалось и клокотало, радость смешивалась с отчаянной болью, и я не знал, как удержаться на ногах. Мне хотелось броситься к ним, подбежать, схватить его в свои объятия, но я не мог. Я не мог двинуться с места. Мои ноги вросли в землю, словно приросли к этому тротуару, и я стоял, застыл, и смотрел, как они идут вдоль улицы, рука в руке, как мать и сын. Так вот кто забрал моего мальчика…Вот кто все устроил и стер его с этого света, заменив другим. Она. Это сделала она. Такая могущественная теперь и такая нежная. Она сделала для моего сына то, что я не смог. Спасла его и дала свою любовь.

Я чувствовал, как что-то разрывается во мне изнутри, как будто чёртовы железные когти рвали мою плоть на клочки. Радость, мучительная, острая, словно кинжал, пронизывала меня насквозь. Мой сын был жив. Он дышал, он ходил, он смотрел на мир своими большими глазами, и Алиса была рядом с ним, держала его за руку, вела, будто оберегала от всего, что могло причинить ему боль. А я? Я был ничем. Невидимкой. Тенью, которая сгорала, стоя на этом проклятом тротуаре, не в силах прикоснуться к ним, не в силах даже шепнуть его имя. Я хотел закричать. Хотел броситься к ним, обнять его, ощутить его тепло, его маленькое тело, прижать к себе так крепко, как никогда не держал, но не смог. Я не мог. Я стоял там, раздавленный, потерянный, и смотрел, как они идут мимо, как этот момент ускользает, как песок сквозь пальцы. Если бы я двинулся, всё исчезло бы, испарилось, растворилось в воздухе, как дурной сон. И я снова остался бы один.

Чёртова радость и чёртова боль. Они смешались внутри меня, крутились, выламывали мне кости. Радость, что мой сын жив, что он в безопасности, и боль от того, что я ничего не мог сделать. Я смотрел, как он поднимает голову и что-то говорит Алисе, как она склоняется к нему и улыбается. Улыбается. Она ещё умеет улыбаться, и эта улыбка на её лице режет меня, как нож. Мне хотелось разрыдаться, вырвать из груди этот комок, который душил, сжимал горло, но слёзы не шли. Только этот тупой, колющий ужас, что всё это лишь на миг, что я вот-вот их потеряю.

Я стоял там и понимал, что не имею права на эту радость. Что я не заслужил её. Это был не мой мир, не моя жизнь. Я не имел права даже смотреть на них, потому что всё, что я принёс им, — это боль, страх и разруху. Я сам изгнал себя из их жизни, и теперь стоял на обочине, глядя, как они двигаются дальше без меня.

Но как же мне хотелось закричать. Кричать до тех пор, пока не сотрясутся стены, пока весь этот чёртов мир не услышит меня. Хотелось, чтобы они остановились, обернулись, увидели меня. Пусть ненавидят, пусть отвернутся, пусть пошлют к чёрту, но пусть хотя бы узнают, что я здесь. Что я не мёртв, что я жив, и что я хочу вернуться. А потом всё исчезло. Как наваждение. Они скрылись за углом, и я снова остался один. На пустой улице, с пустыми руками, с пустыми глазами. Стоял, как призрак, который никому не нужен, и пытался дышать, но воздух не входил в лёгкие. Радость переплелась с болью, превратилась в горький яд, который плавил моё сердце. Я не знал, что делать. Я не знал, куда идти. Всё, что я чувствовал, — это тупая, бесконечная боль. Мой сын был рядом, но я не мог его коснуться. Алиса была рядом, но я не мог её обнять. И я стоял там, как идиот, и не знал, как жить дальше, зная, что они существуют, но не для меня.

Я знал, как выгляжу. Как я мог подойти к ним в таком состоянии? Оборванец, с пустыми карманами, с телом, которое всё ещё ноет от старых ран, с душой, изъеденной долгами и наркотиками. Долгами перед теми, кого я потерял, перед теми, кого я предал, долгами перед самим собой. Я хотел бы дать им что-то, что могло бы исцелить, что могло бы стереть всё, что было раньше, но у меня не было ничего. Ничего, кроме боли, которой я так щедро делился. Она пронизывала меня насквозь, текла по жилам, вытекала из меня, как ядовитая жидкость, отравляя всё, к чему я прикасался. Что я мог предложить Алисе, кроме боли? Я не мог смотреть на себя в зеркало, не мог видеть в отражении этого человека, измождённого, сломленного, пустого. Даже когда я возвращался в город, когда скитался по улицам, надеясь хотя бы краем глаза увидеть её, меня преследовало это чувство — я чужой. Чужой в этом городе, чужой для неё, чужой даже для себя самого.

Я знал, что должен сделать что-то ещё, прежде чем смогу попытаться вернуться к ним. Должен найти способ собрать себя по кускам, сделать так, чтобы она не увидела перед собой этого оборванца, которого можно только жалеть или бояться. Я должен был быть сильным. Должен был стать тем, кто мог бы дать им защиту, уверенность, спокойствие. Маратом Салмановым. Чье имя произносили с трепетом. Но дороги на ринг уже нет. Вместо этого у меня был только страх. Страх, что я снова всё испорчу, что всё, к чему я прикоснусь, превратится в пепел.