Чтение онлайн

Мадина. Я не хотел вспоминать её, но её имя снова и снова возникало в голове, как навязчивый шум, от которого невозможно было избавиться. Как песня, которую слышишь на радио и не можешь выбросить из головы, даже если она рвёт тебе мозг на части. Я узнал, что с ней сделали, как она страдала. Узнал, что она прошла через ад. В какой-то момент мне стало жаль её. Эта мысль промелькнула у меня в голове, но она была ледяной, холодной, словно чужая. Это была жалость, замешанная с яростью, с глухим, безысходным чувством. Нееет, к черту жалость. Эта сука манипулировала мной, лезла в мою жизнь…Эта тварь насиловала меня пока я был в отключке, врала, изворачивалась как змея.

Она получила страшное наказание, и я знал это. И в какой-то момент я даже жалел, что не сделал этого сам. Эти мысли приходили ко мне ночью, когда я лежал один, вглядываясь в темноту, и чувствовал, как из меня вытекает остаток тепла, как я снова превращаюсь в того, кого я ненавижу. Я представлял себе, как её тело корчится от боли, как её глаза, те самые глаза, которые когда-то смотрели на меня с безумием, наполняются страхом и мукой, и чувствовал, что это справедливо.

Я думал о том, как бы это было, если бы это были мои руки. Если бы это я свернул ей шею или вонзил нож в ее сердце. Думал о том, как бы я сделал это медленно, осторожно, как хирург, разрезающий кожу, не желающий, чтобы его пациент слишком быстро ушёл. Думал о том, как бы смотрел ей в глаза, чтобы она видела, что я делаю это осознанно, что я не отвожу взгляд, не прячусь за страхом. Эти мысли пугали меня, потому что они рождали во мне странное, отвратительное удовольствие. Я мог быть настолько жестоким ради тех, кого люблю.

Я никогда не знал, что способен на такую жестокость, но любовь и ненависть — это две стороны одного ножа, и я видел, как острие с обеих сторон режет одинаково больно. И я не мог избавиться от этих мыслей. Они были во мне, как гной, как грязь, которая засела в порезах и не хочет выходить. Я знал, что Алиса никогда не сможет понять, что я способен на такое. Но это было там, глубоко внутри.

Каждый раз, когда я думал о Мадине, я понимал, что ради Алисы я готов на всё. Ради неё я готов быть монстром, которым меня пытались сделать. Готов уничтожать, готов убивать, готов стирать с лица земли всё, что угрожает ей и Шамилю. Я боялся этой мысли, но в то же время я вынянчивал её, как что-то, что может дать мне силу. Потому что быть жестоким — это значит быть сильным. И если я хотел вернуться к Алисе, если я хотел снова увидеть её глаза, если я хотел, чтобы она простила меня, я должен был быть сильным.

Но где-то глубоко внутри я знал, что просто жестокости недостаточно. Ненависть — это сила, но любовь требует чего-то большего. И у меня не было ответа на то, как это сделать. Я знал только одно: я не мог прийти к ней таким, каким я был сейчас. Разбитым, испачканным кровью и грязью, с пустыми карманами и пустыми обещаниями. Если я хотел вернуть их, я должен был изменить всё. Я должен был начать сначала.

Мне нужно было уйти из города. Из этой тёмной, задушливой ловушки, которая медленно, но верно сжимала меня, душила, как петля. Город впился в меня, как хищник в добычу, и я знал, что если останусь, он сожрёт меня, заберёт всё, что у меня осталось. Нужно было уехать. Вернуться к тому, кто когда-то вытащил меня из этой бездны, кто смог удержать меня на краю, когда я уже начал падать. Старик Потап. Единственный человек, который видел меня настоящим, который не боялся ни моей ярости, ни отчаяния, ни слабости. Он был как якорь, как тихая гавань посреди шторма. Я знал, что найду у него ответы, даже если мне придётся выплеснуть перед ним всё, что я боялся сказать вслух.

Я собрал свои вещи, не оглядываясь. Бросил несколько старых, затёртых вещей в рюкзак и уехал. Дорога в деревню была долгой, почти нескончаемой, и я чувствовал, как каждое километровое деление на дороге вытягивает из меня последние силы, как каждый поворот забирает ещё немного моего терпения. Воспоминания разрывали меня на части, пока я вёл машину по пустынному шоссе. Я смотрел на тёмные силуэты деревьев, которые мелькали за окном, и думал о ней. О её лице, о том, как она смотрела на меня в ту последнюю ночь. О её губах, которые шептали моё имя, как молитву, и как в этих словах был страх, боль и что-то ещё, невыносимо тяжёлое.

Я ехал, как будто в этой дороге был смысл. Как будто она могла меня спасти, очистить от всех этих мрачных мыслей, от боли, которая заполнила каждый уголок моего сознания. Но она не спасала. Она была лишь продолжением моего отчаяния.

Путь к старику Потапу был как возвращение к истокам. К самому себе. Каждый километр, который я проезжал, отрезал меня от города, от его шума, от всего того, что я оставил позади. Я проезжал пустые, забытые дороги, полные ям и трещин, словно время их обошло стороной, словно они существовали в своём собственном мире, где не было места ни боли, ни страданию, ни любви. И это было похоже на меня. Я тоже существовал в своём собственном мире, который был разорван на куски, и теперь я возвращался к тому, кто мог бы помочь мне понять, как собрать эти куски снова.

Когда я приехал в деревню, солнце уже клонилось к закату, и его последние лучи растекались по небу, окрашивая его в кроваво-красные оттенки. Как будто кто-то вырезал этот день из плоти, оставив после себя лишь рану, которая медленно затягивалась, но всё ещё болела. Деревня встретила меня тишиной, почти зловещей, нарушаемой лишь слабым шорохом ветра. Я знал, где искать его. Ту самую старую, покосившуюся лачугу, где когда-то провёл месяцы, пытаясь отвыкнуть от дури.

Тогда я не знал, зачем остался там. Просто пришёл к нему, когда всё рухнуло. Как пёс, которого выгнали на улицу, и он нашёл себе укрытие. Я изматывал своё тело, чтобы забыть, чтобы снова стать собой. Потап помогал мне, не говоря ни слова. Приносил воду, когда я задыхался от судорог, сидел рядом, когда я корчился в бреду, видел меня в грязи в блевотине и не отворачивался. Теперь я возвращался к нему снова, потому что никто другой не мог мне помочь.

Он ждал меня на крыльце, как будто знал, что я приеду. Как будто чувствовал, что я снова нуждаюсь в его молчаливой, незыблемой мудрости. Его лицо было морщинистым, словно изрезанным глубокими бороздами времени, но в этих морщинах не было ни капли осуждения. Только спокойное понимание, которое меня даже бесило. Будто он видел меня насквозь, до самого дна, до той тьмы, которая клубилась внутри, и это не пугало его.

Я вышел из машины, сел напротив него на старый, скрипучий стул, который тут же закачался подо мной. В воздухе стоял запах прелых листьев и земли, будто вся деревня была пропитана осенью, застрявшей здесь навечно. Я не знал, с чего начать. Слова словно прилипли к языку, не желали выходить. Но мне нужно было говорить. Если я не скажу всё сейчас, то никогда больше не смогу.

— Я видел их, — начал я, и голос был хриплым, как у человека, который не говорил слишком долго. — Алису и Шамиля. Мой сын... он жив. И она с ним.

Потап молча слушал. Он всегда слушал молча. Я знал, что он не станет меня перебивать, не станет задавать вопросы. И это помогло. Словно весь груз, который давил на грудь, начал медленно освобождать меня.

— Я хочу вернуться к ним, Потап. Я хочу быть с ними. Но я не знаю, как. — Голос дрожал. Чёртова слабость, чёртово отчаяние, которые никак не удавалось скрыть. — Я потерял их однажды. Я сам всё разрушил, и теперь не знаю, как собрать всё это снова. Я боюсь, что снова испорчу всё. Я боюсь, что принесу им ещё больше боли, что... — я замолчал, сглотнул, пытаясь удержать эти слова внутри, но они всё равно вырвались. — Я боюсь, что не смогу стать таким, каким они хотят меня видеть.

Старик долго смотрел на меня. Его глаза были глубокими, тёмными, полными невысказанных мыслей. Я чувствовал, как он проникает в самую глубину моей души, видит то, что я сам не мог назвать словами. Потом он медленно выдохнул, и этот выдох был как осенний ветер, проникающий под кожу.

— Если хочешь вернуть её, тебе надо сначала вернуть ей то, что ты отнял, — сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. Я напрягся, не понимая, о чём он говорит. Что я мог ей вернуть? Себя? Жизнь, которую разрушил? Я не знал. Но он продолжил, и его слова были как лезвия, режущие правду прямо на мне. — Ты сам отнял у неё ребёнка. Теперь верни его. Только так ты сможешь искупить свою вину. Только так ты сможешь ей что-то предложить.