Чтение онлайн

Я вздохнул, чувствуя, как в груди что-то давит, как будто плита придавила сердце.

— Я боюсь, дед, — сказал я тихо, признавая то, что всё это время жгло меня изнутри. — Я боюсь, что у меня ничего не выйдет. Что я снова всё разрушу.

— Все мы боимся, Марат, — ответил он. — Но именно страх делает нас сильнее, если мы учимся с ним справляться. Если ты сможешь взять это золото и использовать его, чтобы изменить свою жизнь, это значит, что ты действительно хочешь изменений. А если не возьмёшь... — он замолчал и тихо добавил: — Значит, ты просто не готов к этому.

Внутри меня что-то боролось, яростно, больно, но я знал, что он прав. Я должен попробовать. Даже если это будет означать, что мне придётся начать всё сначала, даже если это значит, что я снова упаду. Я должен попробовать.

— Спасибо, дед, — сказал я, чувствуя, как в горле встаёт комок. — Спасибо. Я еще приеду, и мы на эти деньги погуляем!

— Не благодари, — усмехнулся он. — Благодарить будешь, когда у тебя получится. А пока просто иди и сделай то, что должен.

Я сжал бумажку в кулаке и почувствовал, как внутри что-то изменилось. Это было похоже на надежду, но в то же время на страх. Как будто я стоял на краю пропасти и собирался прыгнуть. Но теперь у меня был шанс. И этот шанс дал мне человек, который сам стоял на пороге смерти, но всё равно верил в меня.

Дом малютки встретил меня молчанием, как будто ожидал моего прихода. Снаружи он выглядел точно так же, как я помнил: серое, невзрачное здание с облезшими стенами и ржавыми перилами, которые когда-то были белыми, но теперь заржавели и гнили под дождём. Это место было забыто всеми, как и я. Здесь ничего не изменилось, хотя прошло много лет. Казалось, само время обошло его стороной, оставив глухой остров в окружении суетливого города. Но я знал, что внутри всё будет по-другому. Персонал сменился, новые лица, новые правила. Те, кто знал что-то о мальчике, о сыне Алисы, исчезли, как будто их и не было. Их смели, как смывают следы на мокром асфальте.

Но я не мог уйти отсюда с пустыми руками. Я не мог позволить себе ещё один провал. Внутри меня жила единственная цель — найти хоть что-то, хоть одну зацепку, которая приведёт меня к сыну. Я должен был найти ответ, иначе всё это, весь этот путь, вся эта борьба с собой, была напрасной.

Когда я вошёл внутрь, меня сразу обдало запахом дезинфицирующих средств, застоявшегося воздуха и пыли. Вонь больничного спирта, мыла, пропитанных болезнью простыней. Она въелась в стены, в обшарпанные двери, в потрескавшуюся плитку пола. Меня тошнило от этого запаха. Я сделал глубокий вдох, пытаясь подавить тревогу, которая комом застряла в горле, но воздух казался густым, как смола. Я шёл по узкому коридору, и мне казалось, что он никогда не закончится, что он ведёт в никуда. Стены сжимались, давили на меня, и я не мог избавиться от ощущения, что они сдавят меня, раздавят, оставят лишь мокрое пятно на полу.

Мимо меня проносились лица. Чужие, незнакомые, безразличные. Воспитатели, молодые девушки в белых халатах, проходили мимо, не обращая внимания, словно я был пустым местом. Я шёл мимо дверей, из-за которых доносились детские голоса, смех, плач. Эти звуки пробивались сквозь тяжёлую тишину, как маленькие острые иглы, которые кололи моё сердце. Слишком невинные, слишком яркие, слишком чужие. Они звучали как издевательство, как напоминание о том, что я не могу найти ее сына среди этих звуков, среди этих жизней, которые были мне чужими.

Я чувствовал, как что-то внутри меня начинает ломаться. Словно каждый шаг по этому коридору открывал старую рану, которая никак не хотела заживать. В голове всплывали обрывки воспоминаний: его крошечные пальцы, его глаза, которые я никогда не забуду, его маленькое тело, прижавшееся ко мне. Я вспомнил, как нес его сюда, чувствуя себя чудовищем, потому что не мог защитить его, не мог удержать его рядом. И теперь я вернулся, чтобы найти, вернуть, но этот проклятый дом малютки поглощал меня, как черная дыра. Я остановился у двери кабинета заведующей. Постучал так, как будто это был последний шаг перед прыжком в пустоту. Как будто эта дверь могла стать спасением, а могла — окончательным приговором. Дверь открылась, и меня встретила женщина лет сорока, с усталым лицом, которое было серым и безжизненным, как стены этого места. Она не удивилась моему приходу. Её взгляд пробежался по мне, как по какому-то очередному раздражающему препятствию в череде бесконечных будничных забот. Я не видел в её глазах ни интереса, ни страха, ни любопытства. Только усталость.

— Проходите, — сказала она, жестом приглашая меня внутрь.

Я вошёл и сел на стул напротив её стола, и почувствовал, как всё напряжение, которое я держал в себе, начало рваться наружу. Я попытался взять себя в руки, но руки дрожали, как будто их сводили судороги. Я начал говорить, и слова вырывались изо рта рваными кусками, с трудом сдерживая голос, который дрожал и срывался.

— Я ищу ребёнка, которого отдали сюда несколько лет назад, — сказал я, чувствуя, как внутри меня нарастает отчаяние. — Я знаю, что персонал сменился, но... мне нужно знать, что с ним случилось.

Она кивнула, как будто всё поняла, но её глаза оставались холодными, бесстрастными. Я назвал ей день, время, когда оставил малыша в «окне жизни». Она взяла какие-то бумаги, открыла компьютер, и начала что-то листать, как будто это был рутинный процесс, как будто мои слова ничего не значили. А я сидел там, наблюдая, как её пальцы медленно перебирают страницы, и чувствовал, как с каждой секундой я всё ближе к тому, чтобы сорваться.

— У нас нет записей о нём, — сказала она наконец, не поднимая глаз. Её голос был равнодушным, тихим, и от этого мне стало ещё больнее. — Бумаги потеряны, и я не знаю, кто мог бы вам помочь. Бюрократия, сами понимаете. Когда меняется начальство, персонал. У нас скоро капитальный ремонт должен быть. Видимо потеряли записи. Компьютер у нас один на весь интернат. И тот еле работает. Базы данных пишем вручную.

— Но вы должны знать, куда его могли отправить, — мои слова вылетали изо рта, как приказы, как удары. — Должен быть кто-то, кто знает, что с ним случилось!

Её глаза наконец поднялись на меня, и в них я увидел что-то, что заставило меня застыть. Это была жалость. Жалость к человеку, который слишком долго гоняется за призраками. Жалость, которой я не просил, не хотел, но которую она щедро дарила мне, словно я был каким-то неудачником, который пришёл просить милостыню.

— Простите, — повторила она тихо. — Но я не могу вам помочь.

В этот момент мне захотелось разбить всё к чёртовой матери. Разнести её чёртов кабинет вдребезги, чтобы она поняла, чтобы почувствовала, что значит — терять, что значит жить с этим отчаянием, с этой пустотой. Мне хотелось сорваться на неё, сорваться на это убогое место, которое хранило мою боль, как старую пыль под ковром. Но я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, пробивая кожу. Я почувствовал, как горячая кровь растекается по пальцам, но это была единственная боль, которая в тот момент была под моим контролем. Мой шанс все исправить…мой шанс вернуть Алисе то, что могло возродить ее к жизни, возродить наши чувства.

Мне ничего не оставалось, кроме как уйти. Я поднялся, чувствуя, как ноги подкашиваются. Мир вокруг поплыл, как будто меня пытались выбросить из этого проклятого места, как ненужный мусор. Я сделал шаг, другой, и вышел в коридор. Запах хлорки вновь ударил мне в лицо, и я почувствовал, что задыхаюсь. Как будто это место медленно выжимало из меня жизнь, как будто я сам становился частью его мрачного, безнадёжного существа.

Я не знал, куда идти дальше. Не знал, что делать. Всё, что было у меня — это пустота и боль. Я не смог защитить своего сына, не смог защитить ее сына. Мне казалось, что стены этого места давят на меня, что они шепчут мне, что я никогда не найду его, что он исчез, как исчезают всё мои надежды. Я остановился посреди коридора, закрыл глаза и стиснул виски руками, чувствуя, как внутри всё горит, как внутри всё сжимается в один тугой, болезненный комок.