Чтение онлайн

С раннего утра к больнице № 13 стали приходить люди. Пробивались сквозь толпу к черным металлическим воротам, спрашивали, когда отпустят их близких, и ждали ответа. Милиционеры, дежурившие на воротах, отвечали скупо или вообще не отвечали. Еще накануне врачи пообещали выписать 200 человек, но с утра сказали, что вряд ли будет и полсотни. Всего в эту больницу после штурма поступило 349 человек.

Здесь, у больницы, встречаются те, кто провел двое суток на улице Мельникова. Радуются, будто видят старых друзей.

– И вы здесь? Ну слава Богу! Как ваш Саша?

– В реанимации. С потерей зрения и слуха. Говорит медленно. Ну ничего, ему 17 лет, пройдет. Главное, что жив. А ваша как?

В толпе, прислушиваясь к обрывкам фраз, ходит Анатолий Васильевич Белоусов. Он ищет дочь Любу, ей 28 лет, и в трагическую среду она с подружками была в театре на Дубровке.

– Я в штаб ходил, они списки выносят, но нет ее в списках. Они говорят, может, она в коме? – с надеждой спрашивает у меня мужчина.

– А по «горячей линии» звонили?

– Вчера весь день звонил, у них то занято, то не берут трубку. Я ведь все больницы обзвонил. 1-я, 3-я, 7-я, 15-я, 53-я, 13-я… Может, еще есть какие? Нет ее нигде. Вот фотографию принес. Она с подругами на семинаре была. А после пошла на спектакль. Одна из подруг здесь. Говорит: когда все началось, на полу вместе лежали.

– Надо бы в морги позвонить, – тихо произносит стоящий рядом мужчина в черной шапочке. Белоусов даже не поворачивается в сторону говорившего. Только губы прыгают.

– Она жива. Она не может по-другому.

– Я в Чечне служил, они и тогда говорили: я чеченец, я человек, а ты никто, – говорит мужчина в шапочке. – Правильно решили с этим штурмом. А то эти суки всех взорвали бы.

– Это вы потому, что ваша дочь жива, – горько говорит совсем седая женщина. – А мою тоже никто найти не может.

Из больницы выходит медсестра с какими-то бумажками и зачитывает фамилии тех, кто находится в больнице. Люди бросаются к ней. В давке никто ничего не слышит. Медсестра читает быстро, будто выполняет ненужную обязанность. Кто-то спрашивает, почему не берут передачи. Больничная девушка как будто не слышит и не видит ничего, кроме своего списка.

У толпы, где зачитывают списки, снова вижу Белоусова. Он старается внимательно слушать фамилии, на лице обреченность.

Из окна кто-то кричит: «Вика!» Люди радостно показывают друг другу на первого появившегося в окне. Чтение фамилий прерывается на несколько секунд. – Девочка моя! Не высовывайся, закрой окно, простудишься ведь! – счастливо плачет внизу женщина.

– Мамка, меня сегодня не выпустят, иди домой, телек посмотри, ну не плачь! – кричит девушка в окне. Все улыбаются. Медсестра снова начинает зачитывать список.

Белоусов пробивается к воротам, что-то сжимая в руках.

– Возьмите, пожалуйста, посмотрите! Посмотрите, может, она у вас?

Он пытается передать в щель между воротами фотографии дочери. Фотографии у него не берут.

– Женщин неопознанных у нас нет, – отвечает милиционер.

– Вы что-то скрываете! – кричит женщина милиционерам. Вчера сказали, что поступило 349 человек. А сейчас в списке только 319! Где остальные? Они умерли?

Милиционеры молчат.

– Я вчера видела, как два тела грузили в машину, – тихо говорит еще одна женщина.

– А я видел, как их вывозили с Мельникова, – это стоящий рядом с нами мужчина. – Там в автобусы навалили тела, прямо на пол свалили, и автобусов было много.

– Так, может, это живые были, только без сознания?

– Что же их тогда как мертвых? Свалили в кучу… Где руки, где ноги. И совсем раздетые были.

Через час ворота приоткрылись: стали принимать передачи. Люди снова бегут к воротам. Кто быстрее. Передачи берут дозированно, можно не успеть. Еще раньше из больницы вышла женщина, которая сказала, что все пакеты с передачами складываются на первом этаже, никто не относит их больным. Но люди все равно пытаются передать свои пакеты. Давки никто не замечает. Люди, стоящие здесь вторые сутки, не чувствуют холода и голода. Они не плачут, смотрят в серые больничные окна и на такие же серые лица милиционеров, пытаясь понять, в чем они провинились и почему их не пускают к близким.

– Ну скажите хоть что-нибудь! Кто умер? Что же вы как памятники!

– Зачем вы издеваетесь над нами? Когда их начнут отпускать домой?

Черные ворота снова закрылись. Плачущих женщин успокаивает высокий солидный мужчина.

– Они все в состоянии средней тяжести, – говорит он.

– А что это такое, вы знаете?

– Я врач. Это значит, они уже пришли в себя, но не могут ходить.

Вокруг мужчины собираются люди.

– Нас, кто не нашел своих родных, очень много, – вздрагивает через слово женщина с фотографией молодого человека в руках. – Мы просили в штабе: дайте нам автобус, чтобы мы морги объездили. А они говорят: то, что вы сейчас говорите, не так важно. Мы одержали победу, что же вы ее портите своими криками.

Женщина эта – Карпова Татьяна Ивановна. Ее сын – Саша Карпов – потерялся. Нет его среди пациентов городских больниц. Татьяна Ивановна приехала в 13-ю, потому что здесь больше всего заложников. Может, кто-то видел ее Сашу.

– Последняя просьба его была: мама, выйди на Красную площадь, – говорит Татьяна Ивановна. – Он просил, а мы не вышли. И вот теперь его нет. И я даже не плачу. Женщину бьет дрожь. Муж гладит ее по руке.

– И фотографии не берут! Я им сую, а они – запрещено. Кем запрещено, кричу? ФСБ запретила, говорят.

– А вы в штабе были? – спрашиваю у Татьяны Ивановны.

– Я в этом штабе жила два дня, – говорит Карпова. – После штурма они пришли и сказали: что вы тут сидите? Езжайте домой, в больницы, всех ваших родственников увезли. Они скоро начнут вам домой звонить, а вы тут. Радоваться, мол, надо, а вы тут сидите. Я оглядываюсь, а весь зал сидит. Никто не верит. А потом как сорвались все. А сегодня прихожу, половина там. Вернулись. Потому что не нашли своих родных.

Из больницы выходит неприметный мужчина из охраны больницы.

– Давайте записки в терапию! – кричит он.

Люди бросаются к нему.

– Ну что, будут выпускать?

– Обещают, – говорит охранник. – Только не решено пока. У них интоксикация.

– А почему вчера было 349, а сегодня 319? – пытается докричаться кто-то.

– Так не все в себя пришли, лежат без сознания. А документов нету, не зафиксируешь.

– А мне дочка утром позвонила, – говорит рядом со мной молодая женщина. Я ей: «Ну как ты, что болит? Голова? Тошнит?» А она плачет: «Нас, как тараканов, потравили».