Чтение онлайн

– Может, дочка моя там, можно узнать? – кричит кто-то мужчине из охраны. – Фотографии возьмите.

– Женщин всех опознали, – повторяет сотрудник больницы. Та, что кричала, отходит в сторону. Это Татьяна Лукашова. В ее руках стопка фотографий дочери. Дочь зовут Мария Панова, ей 27 лет. Она тоже потерялась, ее нет ни среди живых, ни среди мертвых.

– Маша с подругой там была, с Аней Лаврищевой. Так Аню нашли уже, в 7-й больнице она. Позвонила нам сегодня. Ничего не помню, говорит, ищите Машу, она, мол, все время со мной рядом была, пока я не заснула. А потом я видела Машу, ее по ОРТ показали. Лежит неподвижно, а на ней маска кислородная. Ну я думаю, жива, значит, раз маску надели. Мертвым ведь не надевают? – говорит Татьяна Лукашова.

– Она вам вообще звонила?

– Звонила, звонила, как же. Вот сначала крикнула: «Мама, мама, скажи, чтоб не стреляли». Потом: «Я вас люблю, не волнуйтесь». Я спрашиваю: «Вас кормят?» А она: «Не задавай глупых вопросов». Ведь жива она! Она просто флегматичная такая у меня, поспать любит. Вот и спит.

У дерева стоит еще одна женщина с фотографиями. Она ни к кому не подходит и ничего не говорит. Какая-то сердобольная старушка предложила ей пойти погреться в школу, что через дорогу. Женщина промолчала.

– Хоть под крышу вон там стань, глупая, – сказала старушка. – Там хоть тесно, да не так дождит.

Женщина посмотрела на старушку такими глазами, что та вдруг заплакала:

– Угробили людей, свои угробили.

К 14 часам у ворот уже не протолкнуться. Невозможно отличить, где родственники, где журналисты. Журналисты самые активные: лезут вперед, к воротам, и громко разговаривают между собой. На английском, на французском, на испанском и еще черт знает на каком. Родственники за спинами журналистов ничего не слышат и переспрашивают:

– Что там сказали? Какая фамилия? В какое отделение?

С журналистами, несмотря на их отвратительное поведение и дурацкие вопросы, разговаривают.

– Это был террор, как вы думаете? – спрашивает молодой испанец с задумчивым лицом.

– Да, террор, – отвечает мужчина по имени Валерий.

– Когда людей берут в заложники, это всегда террор. Но погибли люди от рук своих. Мне дочка звонила, там у них все было спокойно. С детьми обращались нормально. Она сказала, что убита была только одна женщина в самом начале. Понимаете? А их всех под одну гребенку.

– Значит, Путин не прав?

– Слушай, при чем тут Путин? Может, операцию задумали нормально, только провели бестолково. Люди умирали от отравления не сразу, а через час, два, три.

– Значит, не надо было штурма?

– Да откуда я знаю?

Рядом с мобильного уже час звонит женщина. Замерзшими пальцами набирает один и тот же номер. Наконец дозвонилась.

– Алло! Алло! Это хирургия? Иванова позовите! Что? Не ходит? Что с ним? Правда? – И счастливо делится с соседками: – Говорят, что ругается. Значит, все нормально.

Из ворот выезжает машина. Толпу разгоняют. Люди теснятся. У всех измученные лица.

– Разойдись! Разойдись! – с остервенением орут милиционеры.

– Что же вы устроили, сволочи! – раздается плачущий голос.

К 16 часам все несчастные и одинокие расходятся. У больницы остаются те, чьи родные живы. Им сказали, что после беседы со следователем больных станут отпускать.

Первой отпустили молодую девушку (всего из 13-й больницы вчера выписали 75 человек). С испуганным лицом она вышла из ворот и ее окружили репортеры.

– Я ничего не знаю, не помню, – прошептала девушка. – Где мама?

Мама пробилась к дочери не сразу.

– Пропустите нас! – кричала она, пробиваясь к дороге.

Но их не пускали. Девушке задавали вопросы, она не слышала. Женщина стала звонить:

– Помогите, вытащите нас отсюда!

Потом отпустили парнишку по имени Егор. Он растерянно оглядывал налетевших журналистов.

– Вы помните, что произошло?

– Это был самый оптимальный вариант операции, – сказал чужими словами Егор.

– Вы считаете, что операция прошла хорошо?

– Да, считаю.

– А 117 убитых?

– Разве так много? – смутился Егор. – Ну, я не знаю… Просто я живой, и друзья мои тоже.

Егор стоял в тоненьком свитере под дождем. Он не мог нигде разглядеть своих близких. Ему дали телефон позвонить.

– Я на улице, там, где журналистов много, – сказал он.

Кто-то сообразил накинуть на Егора куртку.

– В вас стреляли?

– Нет, ни в кого не стреляли.

– То есть расстрелов перед штурмом не было?

– Не было.

– Почему же сказали, что террористы стали расстреливать заложников? – спросил немецкий журналист.

– Я не спал в то утро, – сказал Егор. – Они, ну, террористы, вели себя спокойно. А когда пустили этот газ, то сразу ничего не поняли. Я увидел, что они забегали, ну, испугались. И тут стали падать, засыпать. И я тоже отрубился.

Наконец к Егору пробился кто-то из друзей. С парня сняли куртку, и он ушел.

Примерно то же самое говорили другие заложники. Измученные, растерянные, испуганные. Мне стало стыдно бежать за людьми, которые пытались спастись от нас. Уже уходя, я увидела Машу, женщину с улицы Мельникова. Ее муж работал на Дубровке.

– Толя, Толечка, ты поспи, не волнуйся, мы придем завтра, – говорила в телефонную трубку Маша и смотрела на больничные окна. Из окна ей махал рукой муж и тоже что-то говорил. Лицо у Маши было мокрым. Она улыбалась.

– Знаешь, его сегодня не отпустят, потому что не успели показания снять, – сказала Маша. – Но завтра обещали. Ну и пусть, так лучше. Ему капельницы там, уколы, витамины. Он еще очень слаб.

– Как ваши, из «Норд-Оста», говорят, все живы? – спросила я.

– Что ты! – испуганно замахала рукой Маша. – Многих не могут найти. А сегодня вот сказали, что двое наших деток умерли.

В 2003 году я потеряла еще одного друга. Джабраил Ямадаев возглавлял роту спецназа российского Минобороны, но был совсем не военным человеком. Он был не похож на своих братьев, может быть, потому, что долгое время прожил в Москве и раньше их научился ценить мирную жизнь. Я знала его друзей, его подругу и все, что он любит. Он любил тренировки в спортзале, любил ездить на машине по ночной Москве, кататься на детских аттракционах и ходить в кино, любил встречаться с друзьями в маленьких кафе, и еще – черешневое варенье и зеленый чай. Он не хотел возвращаться в Чечню и воевать. Он вообще отличался от других моих знакомых-чеченцев, для которых только оружие и деньги составляли смысл существования. Но в его семье, как и во всех семьях, где традиции ценились превыше всего, судьбу братьев решал либо отец, либо старший брат. Отец их умер, когда Джабраил был еще подростком, и старший брат Халид стал непререкаемым авторитетом. Он и решил, что Джабраилу нужно вернуться в Чечню в начале второй войны. Тогда каждый из братьев должен был приложить максимум усилий на благо этой большой семьи – они хотели стабильности и уверенности в завтрашнем дне, а это могла дать только служба в федеральных структурах. Джабраил делал свою работу неплохо. Он не раз получал благодарность от федерального командования, но мечтал о том времени, когда война закончится и он уедет в Москву, которую любил.