Чтение онлайн

Вскоре после начала войны я побывал на одном из огромных нефтеперерабатывающих заводов на окраинах Грозного. Этот город некогда был самым крупным центром переработки нефти в самой большой нефтедобывающей стране мира, и его промышленность соответствовала такому масштабу: ряды циклопических механизмов, переплетенных с громадными трубами, которые напоминали конечности чудовищ и демонов, простирались вдаль, пока не исчезали в декабрьском тумане. Тогда мне представился великий храм исчезнувшей религии, наполненный громадными идолами, чьи внушающие страх имена были давно забыты, – но эти советские индустриальные молохи, когда их час пробил, потребовали свою долю человеческих жертвоприношений. Всё вокруг было мертвым, холодным и беззвучным, пока мимо не прошла небольшая группа чеченских боевиков, ухмыляясь и поднимая руки в победном жесте и с криками «Аллах велик», но и они скрылись в тумане.

Эта сцена напоминала эпитафию целому миру, ведь Советский Союз для большинства его жителей был больше, чем просто цивилизацией или деформированной версией современности (modernity). Это в самом деле был целый мир – единственный, который они знали, и в то же время, согласно его основателям и наставникам, величайший из всех миров, вершина человеческой истории, знания и достижений. Огромные советские заводы были величайшими монументами этого мира. Сама идея, что вся советская промышленность однажды испытает почти полный коллапс и беззвучно рухнет, всего несколько лет назад представлялась совершенно немыслимой, равно как и другая идея – что вся российская армия может подвергнуться унижению от небольших групп плохо вооруженных партизан. Но это свершилось, и это следует признать, проанализировать и по возможности понять.

Войну между Россией и чеченскими сепаратистскими силами, происходившую с декабря 1994 года по август 1996 года, будущие историки, возможно, станут рассматривать как ключевой эпизод в российской, а может быть, и в мировой истории – не столько из-за ее последствий, сколько из-за того, что она полностью пролила свет на одно из самых важных событий нашего времени: конец России как великой военной и имперской державы. Еще до коллапса СССР было очевидно, что Россия не сможет играть на международной арене туже роль, что и Советский Союз. События в Чечне лишь показали, что даже в своих попытках удержать господствующие позиции на бывшем советском пространстве России придется справляться в обозримом будущем с очень серьезной нехваткой не только силовых ресурсов, но и, что еще более важно, с недостатком воли. С момента поражения России в Чеченской войне у некоторых ее соседей стал очень заметен рост самоуверенности.

Именно ослабление российского государства и армии представляет еще большую угрозу для западных интересов – если это приведет к нелегальной продаже радиоактивных материалов или даже ядерного оружия режимам-изгоям. Как раз по этой причине случившееся 30 октября 1996 года самоубийство профессора Владимира Нечая, директора бывшей секретной государственной атомной станции в Челябинске-70 (Снежинске), должно было привлечь больше внимания и вызвать большую озабоченность со стороны западной прессы, где в колонках мнений продолжали появляться все эти бесконечные высказывания о «российской угрозе государствам Балтии» и т. д. Профессор Нечай совершил самоубийство от безысходности, поскольку месяцами задерживались выплаты его сотрудникам и не хватало средств для содержания его научного центра. Еще более зловещими кажутся свидетельства о том, что для покрытия расходов он мог занимать деньги у «коммерческих структур» (скорее всего, связанных с мафией), и эти суммы он затем не мог вернуть. В июле 1997 года «Известия» сообщили, что в 1996 году предпринял попытку самоубийства 141 офицер российского Северного флота (под командованием которого находится большая часть атомных подводных лодок). Сам военно-морской флот признал факты 32 самоубийств и попыток самоубийства, совершенных прежде всего из-за отсутствия денег1. Дальнейший коллапс в финансировании вооруженных сил из-за возобновления экономического кризиса в 1998 году может лишь усугубить эту тенденцию.

Таким образом, причины поражения России в Чечне отнюдь не ограничиваются проблемами российских вооруженных сил в 1990-х годах, а отражают как долгосрочные процессы в демографии, обществе и культуре России, так и фундаментальные слабости современного российского государства. Последние – результат не только коллапса Советского Союза и сопровождавших это событие конвульсий и изменений, но и процесса приватизации государства и государственной власти, истоки которого обнаруживаются более 30 лет назад.

Однако степень бессилия российского государства была в некоторой мере скрыта из-за такой же, если не более серьезной слабости российского общества, вызванной семидесятилетним коммунистическим правлением. Российское общество неспособно породить ни протестные силы, которые в другой точке земного шара могли бы сокрушить всю систему, ни силы национальной мобилизации (в особенности среди групп русского населения за пределами российских границ), которые компенсировали бы неспособность государства распространять свою мощь.

Отсюда следует, что люди, горячо верящие в нечто, именуемое ими процессом «экономических реформ» в России и соседних государствах, должны быть чрезвычайно благодарны отсутствию гражданского общества в этих странах, поскольку население, обладающее спонтанными средствами социально-политической организации и мобилизации, едва ли стало бы терпеть как продолжительные лишения, так и глубоко прогнившую природу нового режима.

Центральный тезис этой книги заключается в следующем: вместо сравнений сегодняшней России с Советским Союзом или с царской Россией, которые и так бесконечно встречаются у столь многих экспертов и рядовых наблюдателей, более резонно было бы искать параллели и сходные модели в «либеральных» государствах Южной Европы и Латинской Америки конца XIX – начала XX века, а также в развивающихся странах в других частях сегодняшнего мира – при той ключевой разнице, что, пока их население растет, население России последовательно сокращается. В связи с этим я бы предположил, что такие понятия Антонио Грамши, как «пассивная революция» и «гегемония», могут предоставить неожиданно полезную «оптику» для понимания сегодняшней России.

Однако подобная картина чрезвычайно характерна для политических элит многих «развивающихся» стран, а поскольку в сегодняшней России речь в некотором смысле идет об элите традиционного латиноамериканского «компрадорского» типа (хотя и, разумеется, со специфическими постсоветскими особенностями), большая часть благосостояния которой зависит от контроля над государством для вытягивания льготных кредитов, разрешений на экспорт сырья и уклонения от налогов, эта элита может легко сыграть ключевую – и при этом вредоносную – роль в выхолащивании созидательного экономического роста.

Падение мировых цен на нефть в 1997–1998 годах и жестокий ущерб, понесенный российскими банками вслед за дефолтом в августе 1998 года, подорвали позиции некоторых ведущих магнатов. Как представляется, эти лица едва ли вновь будут играть ту же доминирующую роль, что и при Ельцине. Вместо этого власть в России в течение значительного времени, вероятно, вскоре будет распределена среди более широкого круга различных олигархов (прежде всего региональных) и патронажных групп. Однако я уверен, что сама суть компрадорской природы нового государства и его элит останется неизменной.