Чтение онлайн

По поводу «транзита» России и других бывших коммунистических государств подавляющая часть представителей западной, в особенности американской, прессы склонна к «одноколейному» подходу, согласно которому все эти страны находятся на одном «пути» к «демократии и свободному рынку». Они могут двигаться с разной скоростью, останавливаться и даже идти в обратном направлении, однако предполагается, что конечная цель единственна и нераздельна, и добраться до нее можно лишь по одноколейному пути. Наиболее изящной современной версией такого подхода, конечно же, является тезис Фрэнсиса Фукуямы о «конце истории», который был не раз осмеян академической критикой, и отчасти заслуженно. Однако исследование Фукуямы является хорошей базой для дискуссии, причем сам он стремится как можно более полно и честно проанализировать слабые места собственной аргументации12.

Напротив, в американских СМИ поверхностная и примитивная версия концепции Фукуямы настолько вездесуща, что ее слабые места не только не становятся объектом анализа и критики, но даже редко замечаются. Классическим и одновременно типичным примером этого можно считать одну статью в The Washington Post 1996 года. Она была посвящена Армении, но в ней использовалась совершенно идентичная формулировка по отношению ко всем бывшим коммунистическим странам, в которых были предприняты «реформы». Автор писал, что Армения «после советского правления и войны с Азербайджаном возвращается, хотя и со всё нарастающими страданиями, на путь свободного рынка и демократии»13.

Отвлечемся от поистине ужасного подтекста этой неоднозначной метафоры и обратимся к ее непосредственному содержанию (ведь, что вы будете делать в конечном итоге, если на пути к чему-либо ваши страдания лишь усиливаются, – спрячетесь за деревом?). Автор приведенного высказывания ухитряется использовать в нем по меньшей мере четыре случайные идеологические посылки сомнительного характера. Во-первых, речь идет о религиозно-мистической образности, связанной с метафорой «пути» (path), наводящей на мысль о духовных исканиях, паломничествах, приключениях и погонях за каким-нибудь Священным граалем. Следует подчеркнуть, что, за исключением редких революционных моментов, использование религиозных метафор для политических процессов обычно является ошибкой. Везде и почти всегда главным делом политиков является собственно политика: это процесс, посредством которого люди пытаются приобрести и удержать некоторую форму власти, богатство, проистекающее из этой власти, или же власть для защиты богатства. Все мы интуитивно об этом знаем, глядя на наших собственных политиков. Однако слишком часто, говоря о других странах, мы допускаем, что в них политические процессы отчего-то в гораздо большей степени приводятся в действие идеологическими «исканиями».

Во-вторых, в процитированном отрывке религиозная метафора, подразумевающая благородство и величие цели, усиливается органической метафорой «нарастающих страданий» (growing pains), предполагающей неизбежный и научно предопределенный процесс, посредством которого жизнь, если она не «обрывается» искусственно, развивается в соответствии с жестко установленными правилами в направлении неминуемого конца. (Конечно, довольно комично, что этим концом является смерть, хотя автор явно имел в виду не это.) В действительности государства и нации, хотя они и могут развиваться в некотором смысле органически, не подражают в этом отдельно взятым живым организмам. Скорее, они напоминают комплексные экосистемы, в которых изменение одного элемента непредсказуемо влияет на остальные и так далее до тех пор, пока в конечном итоге не трансформируется вся система.

Третья посылка высказывания заключается в следующем: пока данный органический процесс не был временно прерван советской властью, Армения и другие страны Закавказья действительно следовали по указанному пути к «демократии и свободному рынку». Это справедливо по отношению к Эстонии и Латвии, а возможно, и к Грузии, но в случае с Арменией и другими территориями их подлинная история до присоединения к СССР и идеология их ведущих националистических партий не дают подобной уверенности.

Наконец, весь процитированный пассаж и рассматриваемый подход характеризуются однолинейностью взгляда. Там говорится о единственно возможном пути (the path) к демократии (очевидно, речь об определенной ее форме, уже зафиксированной и полностью понятой) и о единственно возможном свободном рынке (the free market). На данный момент не может быть сомнений в том, что тенденции к модернизации и глобализации в экономике вообще и в американской культуре ведут к определенной гомогенизации человеческого сообщества. Верно также, что условно свободные выборы теперь стали повсеместным явлением. Но наравне с этими утверждениями совершенно очевидно и следующее: способ функционирования капиталистических систем и их подверженность влиянию со стороны других государств невероятно меняются от страны к стране14. Аналогичным образом отличаются друг от друга и те самые пути развития капитализма в разных странах. Кроме того, на всякую подлинно «свободную» избирательную систему (что бы в данном контексте реально ни значило слово «свободный») найдется другая система, где результат выборов тем или иным способом фальсифицируется, покупается, управляется, стимулируется или формируется в соответствии с местными моделями и традициями. Конечно, столь же верно, что на каждое подлинно успешное капиталистическое государство приходится два или три таких, где на протяжении многих десятилетий прогресс оказался прерывистым или двусмысленным, особенно если речь идет о массе населения. В таких государствах сегодняшнего мира, как Египет, Мексика или Пакистан, нет ничего «ненормального».

По словам профессора Джима Миллара, «режимом “по умолчанию” в современном мире является не рыночная экономика, а стагнация, коррупция и огромное неравенство доходов». По иронии, в то самое время, когда вышла процитированная статья об Армении в The Washington Post, правительство этой страны само следовало «нормальной» схеме, готовясь фальсифицировать выборы и сокрушить оппозицию.

Анализ, основанный на однолинейном взгляде на развитие событий, ошибочен в отношении большинства стран мира. А в случае с Россией такой подход может оказаться поистине опасным, поскольку его легко связать с предрассудками об «извечном» русском характере, критически разобранными выше. Ведь если существует только один путь вперед, то из этого логически следует, что есть и лишь один путь назад: либо развитие прозападной демократии со свободным рынком, либо возврат к «диктатуре и агрессивной внешней политике», – а это означает полное непонимание ситуации. Действительно, и российская «демократия», и российская «диктатура» хотели бы восстановить российскую гегемонию над другими странами бывшего Советского Союза, но и в том и в другом случае во главе этого процесса оказались бы прагматики (это очевидно по нынешнему составу потенциальных будущих лидеров: Лебедь, Черномырдин и Лужков могут не соглашаться между собой на личном уровне, но все они по-своему рациональные и здравые люди и, конечно, не фанатики), и этим прагматикам придется осознать, что Россия вынуждена действовать в условиях наиболее жестких экономических, военных, социальных и международных ограничений в отношении ее поведения. И в результате всех произошедших изменений любая диктатура в сегодняшней России будет не «возвратом» к прошлому, но чем-то качественно отличающимся от любого прежнего авторитарного режима в этой стране, имеющим новую природу и новую властную базу.

Когда эта западная вера в единую дорогу к демократии смешивается с идеологической верой в то, что «демократии не начинают войны друг с другом», в то время как диктатуры естественным образом склонны к агрессии, пласты мистификации становятся почти непроницаемыми. Поэтому моя книга, помимо прочего, является и попыткой проникнуть сквозь некоторые из этих туманностей.

Спустя год после завершения Чеченской войны удивительно, насколько мало изменений она, как представляется, внесла в руководство либо в устои политических и экономических порядков как России, так и Чечни. Борис Ельцин, несмотря на полное унижение, которое он навлек на свою администрацию и армию, остался президентом, а Виктор Черномырдин – премьер-министром, как и в декабре 1994 года. Анатолий Куликов, министр внутренних дел во время нескольких к атастроф в Чечне, сохранил за собой этот пост. Сергей Степашин, бывший директор службы безопасности [11] , чьи личные интриги и тотально неверная оценка военного потенциала чеченцев стали непосредственной причиной ввода войск в Чечню, был смещен в 1995 году, но вновь назначен в 1997 году министром юстиции. В конечном итоге власть Ельцина разрушилась лишь вследствие полной и очевидной несостоятельности всех его экономических обещаний – и даже в этом случае представляется вероятным, что за его падением последует не системное изменение, а просто новая версия той же системы, созданию которой он способствовал.

Стоит отметить, что, с точки зрения истории, глобальных моделей и стереотипов о России, победа Ельцина в 1996 году была чрезвычайно необычной. Если следовать этим моделям, то победить тогда должен был Лебедь, которого выталкивала во власть волна народного гнева вслед за совершенными ельцинским режимом предательством армии и унижением нации в Чечне, не говоря уже обо всех тех случаях, когда Ельцин приносил в жертву мощь России и ее международное положение начиная с 1991 года.

Однако режим смог устоять совсем не из-за своей внутренней прочности. Скорее, его спасли два внешних фактора, которые будут проанализированы во второй части книги, поскольку они выходят за рамки событий, описываемых в первой. Во-первых, политическая апатия и страх перед хаосом у населения России привели к тому, что в России не появилось какой-либо массовой политической оппозиции Ельцину. А во-вторых, в 1995–1996 годах наиболее могущественная группа новой российской элиты – банкиры-компрадоры – пришла на помощь режиму в обмен на возможность шире контролировать российское сырье. Эту сделку явно курировал Анатолий Чубайс, на тот момент министр по делам приватизации [12] .

Разумеется, единственной причиной, по которой представители новых правящих элит пришли на помощь Ельцину, было их стремление обезопасить собственное положение и благосостояние, ведь, как будет подчеркнуто в этой книге, было бы совершенно неправильно полагать, что они были обеспокоены национальной мощью или даже национальным интересом России. По словам Егора Гайдара, который в конечном итоге близко познакомился с новой российской верхушкой во времена своего премьерства в 1992 году, цели ее «имеют исключительно частный характер: укрепление государства ради быстрого обогащения»1.

Благодаря «залоговым аукционам» осени 1995 года группа из семи крупных банкиров («семибанкирщина») получила контроль над лидирующими в российской промышленности нефтяной и металлургической отраслями за смехотворно низкую цену в обмен на согласие спонсировать и поддерживать Ельцина в следующем году, вне зависимости от того, решит ли он участвовать в выборах или отменить их. Указанные лица и другие бизнесмены предоставили 500 млн долларов или даже больше для финансирования кампании (хотя легальный лимит расходов составлял 3 млн долларов), а медиамагнаты Борис Березовский и Владимир Гусинский безжалостно использовали свои телеканалы для атаки на коммунистов. Использовать СМИ ельцинской команде посоветовала группа американских пиарщиков, включавшая бывших участников избирательной кампании Республиканской партии2. В течение нескольких недель непосредственно перед выборами СМИ также использовались для раскрутки генерала Александра Лебедя – предположительно, после того как с ним была заключена тайная сделка о поддержке во втором туре выборов Ельцина, а не коммунистического кандидата Геннадия Зюганова.