Чтение онлайн

Очевидно, наиболее важным для будущего России является вопрос, станут ли россияне бесконечно терпеть правление подобных элит. Доселе, даже несмотря на сокрушительность последствий августа 1998 года для чаяний экономического прогресса, россияне оставались поразительно пассивны, и, хотя ситуация может измениться, если в Россию вернется гиперинфляция (что представляется вероятным), непохоже, чтобы это произошло в масштабе, который создаст угрозу новому государственному порядку. Это не означает, что (как, например, в прошлом в Латинской Америке) ближайшие годы в России пройдут без масштабных беспорядков, силового оспаривания итогов выборов, военных протестов и даже, возможно, государственного переворота. Однако представляется, что все эти события будут отражать соперничество между элитами, а не вовлеченность масс или попытки изменить всю систему

Анализируя причины политической пассивности большинства обычных россиян, я склонен допускать, что верным ракурсом для восприятия сегодняшней России и мира в целом может служить представление Фрэнсиса Фукуямы о триумфе либеральной демократии в современных обществах, – но лишь в том случае, если обильно приправить его идеи смесью из взглядов Антонио Грамши, исторического опыта и простого исторического здравого смысла.

Вторичным для мировой политики, но при этом имеющим огромный интерес как для военных, так и для антропологов, является – либо должен являться – вопрос о природе наземной войны и характере чеченского сопротивления. Если оставить в стороне слабость России, то победа чеченцев при столь огромном неравенстве в силах является выдающимся моментом в военной истории, несущим в себе уроки, которые следует усвоить в столь различных сферах, как военная антропология, национальная мобилизация, ограниченность эффективности применения военно-воздушных сил, природа боевых действий в городских условиях и, конечно же, природа войны как таковой.

Победа чеченских сепаратистских сил над Россией стала одним из величайших эпических примеров сопротивления колонизаторам в XX веке. Будет ли она сопоставима по своим историческим последствиям с битвой при Дьенбьенфу [3] или победой Фронта национального освобождения [4] в Алжире, зависит от того, как будут развиваться события в России. Однако в плане подлинных военных достижений чеченцы уже сравнялись с Вьетконгом, а полковник Аслан Масхадов заслужил право стоять в одном ряду с генералом Зяпом [5] как командир редкого и оригинального дарования, и это делает еще более трагичной его неспособность обеспечить стабильность или эффективное государственное управление в послевоенной Чечне.

Я остановился на этих вопросах столь подробно, потому что в течение года, проведенного в Вашингтоне, я все более поражался тому, как мало сегодняшних американских военных аналитиков и советников имеют личный опыт участия в боевых действиях или хотя бы опыт солдатской службы и командования солдатами, а еще меньше из них, разумеется, сами попадали под длительные и тяжелые воздушные бомбардировки. В частности, многие из них совершенно не понимают изнутри те факторы, которые заставляют конкретных солдат сражаться или же спасаться бегством, а также общую природу боевого духа (morale). Это приводит к искажениям в их аналитических исследованиях, что имеет потенциально серьезные последствия для западной политики.

Чеченская война также имеет значение и представляет интерес для историков, причем не только для специалистов по Советскому Союзу и России, поскольку эта война включала в себя столкновение, эпохальное по своим последствиям, между двумя совершенно разными нациями, которые можно рассматривать как воплощение двух сил, противостоявших друг другу с самого начала зафиксированной человеческой истории. Русские, чья национальная идентичность долгое время была сосредоточена в ряде бюрократических государств, столкнулись с чеченцами, едва ли вообще имевшими в своей истории государственную организацию и своими грозными воинскими качествами обязанными не государственному устройству, а специфическим этническим традициям. На улицах Грозного деморализованные призывные армии Вавилона под командованием не воинов, а придворных евнухов и коррумпированных чиновников, под образами богов, демонстративно от них отвернувшихся, потерпели новое поражение от племен, спустившихся с гор.

Чтобы найти исторические параллели триумфу столь, казалось бы, «неорганизованных», «примитивных» сил над современной европейской армией, следует обратиться к поражению итальянцев от эфиопов при Адуа [6] , или испанцев от марокканцев при Анвале [7] , или даже к победам краснокожих над британцами или американцами.

С одной стороны, конечно, это многое говорит о российской армии – ведь если сегодня она не превосходит итальянскую или испанскую армию вековой давности, то мировой военный порядок и в самом деле перевернулся с ног на голову. Но, с другой стороны, чеченская победа свидетельствует об экстраординарных воинских качествах и боевом духе, которые являются частью чеченской традиции, подвергшейся влиянию событий XX века.

Подчеркивая впечатляющую природу чеченской победы, следует также отметить небольшую численность самих чеченцев и вооруженных сил сепаратистов. Посчитаем: возможно, если не брать в расчет штурм Грозного российскими войсками в начале войны и чеченское контрнаступление в августе 1996 года, когда чеченские силы в Грозном и других местах могли составлять до 6 тысяч человек, численность боровшихся за независимость с чеченской стороны, согласно наиболее распространенной оценке, никогда не превышала 3 тысяч фактически действовавших единовременно бойцов – тогда как с российской стороны численность бойцов превосходила их, быть может, пятнадцатикратно. Конечно, общая численность чеченцев, которые сражались нерегулярно, была гораздо больше. Тем не менее в большинстве сражений федеральные силы имели куда более значительное численное преимущество, чем было у французов и американцев в Индокитае, у французов в Алжире или, кстати сказать, у советских сил в Афганистане. Более того, территория Чечни площадью примерно 6 тысяч квадратных миль (исключая Ингушетию) – это лишь небольшая часть площади перечисленных стран. Для сравнения можно представить, будто вся Вьетнамская война велась на территории провинции Хюэ [8] – и американские вооруженные силы всё равно потерпели поражение.

Кроме того, обычная проблема армий, воюющих против «примитивного» врага или партизан – от римских легионов до американских рейнджеров, – заключается в том, чтобы заставить врага сражаться на одном месте. По выражению полковника сэра Чарльза Коллуэлла, «тактика благоприятствует регулярной армии, тогда как стратегия – неприятелю, следовательно, задача заключается в том, чтобы сражаться, а не маневрировать»2. Чеченцы приняли этот вызов – и разбили российскую регулярную армию, причем «по правилам» (fair and square). Поэтому их триумф является напоминанием о том, что, поскольку для отдельного сражающегося солдата война очень часто сводится к проверке его духа и моральных устоев, победа «цивилизованной» и «современной» стороны никогда не является само собой разумеющейся. И в будущем еще найдется место для новых поражений, таких как при Адуа и Литтл Бигхорне [9] .

Таким образом, в задачи книги входит, с одной стороны, обозначить это «столкновение цивилизаций», а с другой – сделать небольшой, но, надеюсь, полезный вклад в продолжающуюся академическую дискуссию о происхождении наций и национализма. Если говорить начистоту, то, сохраняя, как я надеюсь, надлежащую исследовательскую и журналистскую объективность, я также хотел выразить почтение храбрости и стойкости чеченского народа, которым я начал глубоко восхищаться.

Главным образом эта книга – а также, я бы сказал, большинство самих фактов – ставит под сомнение три тесно взаимосвязанных и крайне влиятельных направления западной мысли по поводу России. Первое из них ассоциируется прежде всего с профессором Ричардом Пайпсом (недавно он, кажется, изменил свою позицию, и теперь, как представляется, признает, что судьба России может быть неуникальной и сопоставимой с судьбой, например, различных латиноамериканских стран), но имеет широкое распространение в академических, журналистских и правительственных кругах. Представители этого направления усматривают глубокую преемственность, характерную и, возможно, ставшую определяющим фактором для всего хода российской истории от средних веков до царской империи, СССР и постсоветского настоящего. Второе направление, которое в значительной степени происходит от первого, рассматривает русских и русскую культуру как глубоко, извечно и первозданно империалистические, агрессивные и экспансионистские феномены.

Третье направление кажется абсолютно противоположным первым двум, но в действительности часто играет им на руку. Речь идет о подходе, характерном для наиболее оптимистичных западных экономических комментаторов событий в России, таких как Андерс Ослунд и Ричард Лейард, которые отрицают, что русская история и особенные характеристики современной России имеют первостепенную значимость, когда дело касается природы и прогресса российских реформ. Напротив, они утверждают, что Россия вполне встала на путь превращения в «нормальную» страну. Голоса многих из них после августа 1998 года примечательным образом притихли, что демонстрирует тщетность их надежд, однако в предшествующие годы в значительной части западных исследований преобладал именно их подход.

Проанализируем эти подходы поочередно. В своей статье 1996 года профессор Пайпс писал о явно устойчивой и неизменной «российской политической культуре», следствием которой стали как принятие ленинистской формы марксизма в 1917 году, так и проблемы российской демократии в 1996 году – как будто эта культура не изменилась за последние 80 лет, а голосование обычных россиян за коммунистов в 1996 году было мотивировано теми же настроениями, которые двигали ленинской Красной гвардией3.