Чтение онлайн

Что касается пленных, то когда их привели к Ганнибалу, он отделил союзников и отпустил их, напутствуя ласковыми словами и без выкупа, как делал и раньше. Римским пленным он предоставил возможность выкупиться – коннику за пятьсот серебряных денариев, пехотинцу – за триста, рабу – за сто. Для решения этого вопроса пленники отправили в Рим к сенату десятерых выбранных ими посланцев. Однако их мольбы были отвергнуты. Большинство сенаторов имело родственников среди пленных, но исстари в Риме косо глядели на попавших в плен. Испугались и выкупной суммы: нельзя было оставить казну пустой, ведь много денег ушло на покупку и вооружение рабов, взятых в солдаты. Не хотели и обогащать Ганнибала, по слухам, в деньгах весьма нуждавшегося. С рыданиями и жалобами родственники проводили посланцев до городских ворот. Все римские пленники были проданы Ганнибалом в рабство. Большинство из них умерло в неволе, лишь некоторым, много лет спустя, удалось вернуться на родину.

Насколько каннское поражение было тяжелей предыдущих, видно хотя бы из того, что союзники, до тех пор незыблемо верные, начали колебаться – утратили веру в мощь Рима. Отпали к карфагенянам ателланцы, калатийцы, гирпины, часть апулийцев, самниты, кроме пентров; все бруттийцы, луканцы; кроме них, узентины и почти все греческое население побережья – Тарент, Метапонт, Кротон, Локры и почти все предальпийские галлы. Но ни прежние беды, ни отпадение союзников не побудили римлян заговорить о мире – ни до прибытия консула в Рим, ни после того как его возвращение еще раз напомнило о понесенном поражении; так высок в это самое время был дух народа, что все сословия вышли навстречу консулу, главному виновнику страшного поражения, и благодарили его за то, что он не отчаялся в государстве. (Ливий: ХХII; 1- 61).

Особенно чувствительным для Рима стало отпадение Капуи. Послы из города пришли к Ганнибалу и заключили с ним мир на таких условиях: кампанский гражданин не подвластен карфагенскому военачальнику или должностному лицу; кампанский гражданин поступает в войско и несет те или иные обязанности только добровольно; Капуя сохраняет своих должностных лиц и свои законы. Таковы были условия договора. А вдобавок к условленному кампанцы совершили и преступление: префектов союзных войск, как и всех римских граждан – одни были заняты военной службой, другие частными делами, – чернь захватила и будто бы для охраны заперла в бане, где от жары и пара нечем было дышать; все они умерли мучительной смертью.

Заняв Капую, Ганнибал безуспешно попытался то обещаниями, то угрозами склонить к себе неаполитанцев, после чего отправился к Ноле. Этот город, как и вся Италия был охвачен брожением. Сенат и особенно главенствующие в нем оставались верны Риму, но простой люд, жадный до новизны, весь был на стороне Ганнибала. Совладать с чернью не было никакой возможности, поэтому сенаторы притворились, будто тоже хотят отпасть к Ганнибалу; но им не вполне ясно, на каких условиях заключать новый дружественный союз. Отдалив таким образом время переговоров, они спешно послали гонцов к римскому претору Марку Клавдию Марцеллу, стоявшему с войском в Казилине; объяснили ему, в каком опаснейшем положении Нола. Марцелл по просьбе знати занял город. Он не побоялся бы остаться и в лагере, но не хотел, чтобы у желающих отдать город Ганнибалу – а таких было слишком много – оказался удобный к тому случай.

Когда началась осада, сенаторы сообщили Марцеллу, что между чернью и карфагенянами по ночам ведутся переговоры и там решено, как только римское войско выйдет из города, разграбить обоз и имущество воинов, запереть ворота, занять стены и впустить уже не римлян, а карфагенян. Марцелл поспешил принять надлежащие меры. Ноланцам запрещено было подходить к стенам и воротам; к обозуприставлена была охрана, чтобы его не разграбили, пока легионеры будут сражаться.

Ганнибал несколько дней держал свое войско в боевом строю, вызывая римлян на бой. Сначала он удивлялся, что день проходит, а римское войско не показывается из ворот, и на стенах не видно ни одного вооруженного, но потом, решив, что римлянам донесли о его переговорах и они из страха ничего не предпринимают, отправил часть воинов обратно в лагерь с приказом поскорее выдвинуть на передовую линию все осадные машины; он был вполне уверен, что городская чернь восстанет, как только он нападет на медлящих римлян. Его воины торопливо разбежались по своим местам, и первые отряды уже подходили к стенам, как вдруг ворота раскрылись, зазвучали трубы, поднялся крик и по приказу Марцелла сначала пехота, а затем конница стремительно кинулись на врага. Эта вылазка решила все дело. Карфагенян было перебито почти 3 тысячи, а римляне потеряли не больше 500 воинов. Ганнибал отчаялся взять Нолу и отошел к Ацеррам. Когда враг удалился, Марцелл приказал запереть городские ворота, приставил к ним стражу и провел на форуме расследование о тех, кто вел тайные переговоры с врагами. Более 70 человек были казнены как изменники, а имущество их конфисковано; затем, вручив всю власть сенату, Марцелл выступил с войском из Нолы и расположился лагерем над Свессулой.

Большую часть зимы войско Ганнибала провело в Капуе. Его солдаты давно притерпелись ко всем тяготам; хорошая жизнь была для них внове. И вот, пишет Ливий, тех, кого не могла осилить никакая беда, погубили удобства и неумеренные наслаждения – и тем стремительнее, что с непривычки к ним жадно ринулись и в них погрузились. Спать, пить, пировать с девками, ходить в бани и бездельничать вошло в привычку, и это с каждым днем незаметно подтачивало душевное и телесное здоровье. Знатоки военного дела уже в то время говорили, что Ганнибал совершил роковую ошибку, когда после Канн он не пожелал идти на Рим. Сначала можно было подумать, что окончательная победа только отложена, но зимовка в Капуе сделала ее еще призрачнее. Ганнибал вышел из этого города словно с другим войском; от прежнего порядка ничего не осталось. Большинство и вернулось в обнимку с девками, а как только их поместили в палатках, когда начались походы и прочие воинские труды, им, словно новобранцам, недостало ни душевных, ни телесных сил.

Когда сенаторы пополнили, насколько это было в человеческих силах, все прочие потери, причиненные непрерывными поражениями, они оглянулись на себя и увидели, как опустела курия и как мало их собирается на совещания. Чтобы поправить дело, постановили для составления нового списка сената назначить диктатора. Консул Гай Теренций, оставив в Апулии войско, специально прибыл в Рим. В ближайшую ночь, он, как это было заведено исстари, по сенатскому постановлению, провозгласил диктатором Марка Бутеона. Чрезвычайные полномочия давались ему на шесть месяцев, причем он должен был исполнять их без начальника конницы.

Вновь избранный диктатор, поднявшись с ликторами на ростры, заявил: он не одобряет ни того, что сейчас сразу два диктатора – такого никогда прежде не бывало; ни того, что при диктаторе нет начальника конницы; ни того, что цензорские полномочия вручены одному человеку, да еще во второй раз. Тем не менее, Бутеон приступил к делу и исполнил его наилучшим образом. На места умерших были назначены в порядке очередности те, кто занимал курульные должности, но еще не был в сенате, затем в списки были внесены бывшие эдилы, народные трибуны и квесторы, а из тех, кто еще не бывал должностным лицом, сенатского звания удостоились привезшие домой снятые с врага доспехи или получившие гражданский венок. Тотчас после выборов диктатор снял с себя свое звание, сошел с ростр, отпустил ликторов и затерялся в толпе людей, занятых частными делами.

В конце 216 г. до Р. Х. прошли выборы консулов. Народ проголосовал за отсутствовавшего Луция Постумия Альбина (он был избран в третий раз) и за Тиберия Семпрония Гракха, исполнявшего при диктаторе должность начальником конницы. Впрочем, Альбин не успел вступить в должность. В конце года он отправился с войском через Литанский лес (в Цизальпийской Галлии), но попал в засаду, устроенную мятежными бойями. Деревья, возвышавшиеся справа и слева вдоль дороги, галлы подрубили так, чтобы они, если их не трогать, спокойно стояли, но валились, стоило их чуть толкнуть. Помимо двух своих легионов Альбин вел рекрутов-союзников, которых он набрал на берегу Адриатического моря (всего около 25 тысяч человек). Галлы окружили опушку леса, а когда войско вошло в теснину, они навалились на крайние подрубленные деревья, и без того едва стоявшие, деревья рушились с обеих сторон дороги, погребая под собой людей и лошадей; из всего войска спаслись только человек десять. Большинство погибло под стволами и обломившимися ветвями, остальную толпу, перепуганную неожиданной ловушкой, перебили. В плен попали очень немногие. Постумий пал, сражаясь из последних сил. Бойи с торжеством внесли его доспехи в храм, наиболее у них почитаемый: с отрубленной головы счистили все мясо и обделали череп в золото: из него, как из священного сосуда, жрецы и предстоятели храма совершали потом по праздникам возлияния и пили, как из чаши.

Публий и Гней Сципионы поделили между собой командование: Гней воевал на суше, Публий – на море. Газдрубал, вождь карфагенян, не доверял ни своему флоту, ни своим сухопутным силам; он держался вдали от неприятеля, защищаемый расстоянием и самой местностью, и поджидал подкрепления из Африки, о котором давно и много просил.

Внезапно из Карфагена пришел приказ Газдрубалу: немедленно вести войско в Италию. Когда слух об этом прошел по Испании, многие племена перекинулись к римлянам. Газдрубал тотчас написал в Карфаген, что известие о его отъезде принесло большой вред: если он действительно двинется с места, то не успеет перейти Ибер, как вся Испания будет римской. У него нет ни войска, ни вождя, которого он оставил бы вместо себя, а у римлян здесь такие полководцы, что и он едва ли смог бы устоять даже при равенстве сил.

Письмо это сначала очень взволновало сенат карфагенян, но так как все думы их были только об Италии, то ничего из решенного о Газдрубале и его войске не изменили; Гимилькона послали с набранным, как положено, войском и увеличенным флотом удерживать Испанию и охранять ее с моря и суши. Переправившись с пехотой и моряками, он укрепил лагерь, вытащил корабли на сушу, обвел их валом, а сам с отборной конницей быстро, как только мог, осторожно пробрался через земли открыто враждебных и втайне неверных народов и прибыл к Газдрубалу. Изложив ему решения и поручения сената, он в свою очередь был наставлен им, как надо воевать в Испании, и вернулся в лагерь целым и невредимым: благодаря своей быстроте он ускользал раньше, чем враждебные ему племена успевали сговориться.