Человечность
Шрифт:
Эту ломатинскую историю знала вся рота.
В одно из воскресений пропал Ноздрин. Его прождали до отбоя, но он не появился ни ночью, ни в последующие дни. Ноздрин дезертировал. Его поступок мало кого удивил: среди добровольцев Ноздрин всегда был чужим. В авиадесантную бригаду он попал из заключения, где три года отсидел за грабежи. Его досрочно освободили, учтя его желание искупить свою вину службой в авиадесантных войсках. Но он не оправдал доверия командования.
Добровольцы спокойно восприняли бегство Ноздрина и вскоре перестали думать о нем: сорную траву с поля вон.
Самое уютное место в лагере — палатка. Вытянувшись на нарах, добровольцы будто отгораживались брезентом от треволнений внешнего мира. Не беда, что днем в палатке было душно и жарко: загляни сюда кто из «гражданки» — его изнеженные чувства недолго выдержали бы. А добровольцы уже не принадлежали к неженкам. Испарения портянок и потных тел стали их колыбельным солдатским запахом.
После обеда взвод превращался в сонное царство, но сон его был недолог, а волшебником в нем был Курочкин, веселый саратовский парень. Он без всякой позы, без тени начальственного высокомерия, всегда оставаясь самим собой, исполнял свой нелегкий долг.
Курочкин поднимал добровольцев днем и ночью, и они шли за ним как один. Если предстоял двадцатипятикилометровый марш-бросок, Курочкин выстраивал тридцать шесть человек, спрашивал:
— Третий взвод, могем?
— Могем, товарищ младший лейтенант!
И они преодолевали километр за километром, а Курочкин шагал и шагал впереди как хорошо сработанная машина.
Скажи кто полгода тому назад Женьке Крылову, что он будет совершать такие марши, он не поверил бы. Но в июньские и июльские дни, когда немилосердно палило солнце, батальон четыре раза снимался с места и пыльной змеей стремительно уходил по подмосковным дорогам. Год тому назад в такую жару Женька бегал в одних трусах — теперь, закованный в солдатскую форму, с вещмешком за плечами, с шинельной скаткой, переброшенной через голову, с противогазом и саперной лопаткой на боку он шагал посредине дороги, где не было никакой тени. С каждым километром сильнее резало в плечах, пыль, смешанная с потом, набивалась в глаза, в нос, в рот.
Но Женьке Крылову шел восемнадцатый год, у него были крепкие мышцы и надежное сердце, и у его товарищей были крепкие мышцы и надежные сердца. Двадцать пять километров от лагеря и столько же назад добровольцы преодолевали как заданную норму. Двадцать четыре километра маршевой колонной и последний километр — развернутой к бою батальонной цепью. Затем наступала передышка, после которой начинался путь назад, в лагерь. Палаткам, белеющим среди деревьев, Женька радовался, как родному дому. В лагере он снимал с плеч походный груз, опускался на край нар. Не хотелось ни говорить, ни двигаться. Эти минуты воспринимались всеми как заслуженный дар и были по-особому праздничны, как бывают праздничны минуты после трудного и успешно сданного экзамена.
В маршевые дни батальон учился быстро преодолевать многокилометровые расстояния. Примерно так же добровольцы будут действовать в тылу у гитлеровцев: подъем по тревоге, стремительный переход по дорогам и бездорожью и — внезапная, уничтожающая врага атака… Тяжкая солдатская наука постигалась в таких вот маршах, когда на теле выступала соль: проведешь по лицу ладонью, и осыпается белая пыль; ниже бровей — еще одни брови, только соляные. Тело усыхало, становилось вялым, и, чтобы сохранить власть над ним, нужен был твердый дух, воля к борьбе с самим собой. Если бы Женька был один, он не выдержал бы, но рядом были товарищи, такие же усталые, как он, но не сбавляющие шаг, и Женька, стиснув зубы, шагал вместе с ними дальше, зная, что и они равнялись на него.
Из Покровки пришли сразу три письма.
«Женя, твое письмо мы с бабушкой читали вслух, — сообщала Шура. — Мы с девочками ходили в лес за ягодами, а на обратном пути собирали на бугре клубнику и искупались в Каменке. Было очень весело. Я хожу с бабушкой на работу, мы пололи свеклу и капусту. Вася Рязанов прислал письмо, он в ногу раненный, дядя Захар и Сенька Рябовы давно не пишут, а Клунины получили извещение, что дядя Коля убит. Ты на фронт не спеши, бабушка говорит, война не скоро кончится, успеешь еще. А когда у тебя будут каникулы? Ты сразу приезжай к нам с мамой в деревню…»
Далее потянулись неровные бабушкины строки: «Дорогой мой внучек, Шура написала все как есть. Живем мы хорошо, только тебя нет с нами. Дай Бог, чтобы беды с тобой не случилось. Смородина у нас поспевает, первые огурцы едим, и морковь нынче уродилась…»
Женька читал, и перед его мысленным взором оживала картина за картиной. Все-таки это нелегко — окунуться в прошлое.
«Дорогой друг! — писал Костя. — Вот мы и закончили среднюю школу. Вчера нам вручили аттестаты — тебе тоже выписали, — а потом был выпускной вечер. Я ушел с него рано, после речей и поздравлений, ходил по улицам, думал. Досадно, что я не с вами. Если меня не сразу возьмут в армию, я, наверное, поступлю на завод. Сестре надо помочь…»
Мишино письмо содержало подробности, которые опустил Костя.
«…парты вынесли, а на их место поставили столы. Девочки принесли много цветов, все было празднично. Григорий Иванович произнес напутственную речь, девчата даже прослезились. Вообще, наши девочки были неузнаваемы — все красивые, будто их подменили, особенно Лида Суслина. Левка Грошов от нее ни на шаг. А Костя ушел рано и незаметно. Я пытался найти его и не нашел…»
Бедный Костя, ему оставалось только вздыхать о Лиде. Что могло ей нравиться в Левке, Женька не понимал. Костя-то — не чета ему, только вот невезучий…
«Собрались мы вместе, конечно, в последний раз. Валя Пилкин, по его словам, решил ехать в Архангельск, там у него какие-то родственники, Витька Пятериков подал заявление в интендантское училище, многие девочки намерены поступить в московские вузы…»
«…танцевали, Григорий Иванович был чуть-чуть навеселе. Потом гуляли по улицам, ходили на Москву-реку…»
Женьке Крылову было немного грустно, когда он кончил читать.
Ритм учебы убыстрялся изо дня в день, будто нечто незримое вплотную приблизилось к добровольцам и нагнетало внутреннее напряженинце июня появился инструктор-самбист, мускулистый мужчина лет тридцати. Он наглядно показал, что такое самбо, и вскоре лесные лужайки превратились в веселую арену, заполненную сопящими от напряжения начинающими самбистами.
Для Женьки Крылова приоткрылся еще один уголок бытия. Самые простые вещи, оказывается, были совсем не просты. Если бы до армии ему сказали, что и ходить надо уметь, он посмеялся бы над такой нелепостью. Но ходить действительно надо уметь — в строю, на марше, по азимуту; ходить против ветра, по склонам оврагов, поднимаясь в гору, спускаясь вниз; ходить вопреки усталости, жажде, непогоде, ходить бесшумно, оставляя меньше следов…
Инструктор-самбист ушел так же незаметно, как пришел, но он щедро поделился своим опытом с Женькой Крыловым и даже похвалил его за сообразительность и ловкость. Обогащенный новыми знаниями, Женька по-иному взглянул на себя: он был все тот же и будто уже другой. А за инструктором он ощутил сложную систему армейских взаимосвязей, в результате которых третий взвод — и батальон в целом — овладел приемами самбо и сделал шаг к финишу, пока еще скрытому за горизонтом.