Чтение онлайн

С Сашей Лагиным Женька теперь виделся ежедневно.

Они выходили за линию палаток.

— Что нового, дипломат?

— Мать собирается приехать. А к тебе?

— Тоже. Вместе, наверное, приедут.

Они помолчали. По воскресеньям начали появляться родственники. Возможная встреча с матерью радовала и немного тревожила Женьку.

— А аттестат мне выписали..

— Все равно переучиваться… потом.

— Пятериков подался в интендантское училище — глядишь, и встретится где в командирском.

— Построение. Пошли.

У палаток покрикивал Боровичок.

Во время ужина к третьему взводу подошел Геннадий Писецкий, как всегда, аккуратный и подтянутый. Он был приветлив, но чересчур вежлив. Это заметно отдалило его от Женьки, и нетрудно было понять почему. Женька не хотел бы придавать особое значение четырем треугольничкам на гимнастерке у Писецкого, но дело было именно в них: Геннадий возвратился в роту не рядовым, а помощником политрука, и теперь по служебной лестнице он сравнялся со старшиной Вышегором, в петлицах у которого тоже было по четыре треугольника.

Геннадий пожал Женьке руку, спросил, как дела. «Помаленьку», — улыбнулся Женька, почувствовав какую-то неловкость, и Геннадий тоже почувствовал. Встретили его тепло, но сдержанно: все-таки теперь он не только их товарищ — он мог приказывать им.

Для Женьки Крылова было еще в новинку, что вот так, в обычный день, от него уходил товарищ и возвращался назад уже другим человеком, рангом выше, хотя он тоже из Покровки, тоже учился в десятом классе, а недавно вместе со всеми ел из кастрюли пшенную кашу. И он уже не Геннадий, а помощник политрука, у него портупея и полевая сумка через плечо, он имеет право ходить вне строя, он больше не подчинен Курочкину и Боровичку…

Женька понимал, что выбор Добрынина правилен и что Писецкий будет превосходным помощником политрука, и все-таки завидовал Писецкому, хотя ничего не имел против него: Геннадий — хороший парень, с ним было легко и приятно жить. Женька не догадывался, что эта зависть тоже была связана с детством, полным грез о вечном обновлении, о головокружительных успехах и подвигах. Предложи Женьке должность помполита — и он засомневался бы в правильности такого выбора, потому что внутренне не был готов к нему. А Геннадий Писецкий был готов. Бывший учитель Добрынин не случайно остановил на нем свой выбор: у Геннадия внутренняя дисциплина сочеталась с уравновешенностью характера и аккуратной исполнительностью.

Но хотя в Женькиной зависти еще и отражались наивные представления о жизни, он уже убеждался, что жизнь — не проста, что все в ней — в движении, а радости и горести, встречи и расставания по-своему уравновешивались.

Начались прыжки с парашютом.

Что они будут — об этом знали, когда еще шли в горком комсомола. Мысль о них не покидала добровольцев, но до поры до времени прыжки представлялись им как нечто отдаленное, заключительное, потому что именно с прыжков начнется их десантная биография. А до той поры им надлежало овладеть навыками пехоты: ведь десантники — те же пехотинцы, только падающие под куполами парашютов с неба…

Женька Крылов не раз пытался представить себе, как он поднимается ввысь. «Дуглас» взревет, побежит по аэродрому, оторвется от земли, нырнет в облака. Потом прозвучит сигнал, Женька взглянет в люк и оцепенеет от страха, но именно страх надо будет побороть в себе. Хватит ли у него на это сил?

А путь к страшному люку был не так прост. Неведомо для себя добровольцы исподволь готовились к трудному испытанию. Подготовка началась уже мартовским вечером, когда Женька шел к военкомату, неумело преодолевая себя. И позже, шагая в строю новобранцев, он тоже готовился к прыжкам. Утренние подъемы, тактические занятия в поле, путь в столовую и многое другое — все это было дорогой в небо, дорогой к самолетному люку. В добровольцах постепенно накапливался тот запас мужества, которое должно было пересилить страх перед воздушным колодцем, перед падением навстречу беспощадно-жесткой земле.

А еще была кропотливая работа с парашютом. Они изучали технику прыжка, учились укладывать парашюты, испытывали силу удара, с которым приземляется парашютист. И кроме того, были беседы на политзанятиях, в палатке и просто так, накоротке.

Армейская педагогика учитывала все эти факторы, и где-то в штабах, о которых Женька Крылов имел смутное представление, уже безошибочно оценили степень его личной подготовленности к прыжкам с парашютом.

И вот наступил этот необычный день. Взводные колонны потянулись в поле, над которым блестели светло-голубые тела аэростатов.

Женька Крылов шагал в ряду притихших товарищей, вдыхая густой аромат созревших трав.

В поле Курочкин остановил строй, повернул к себе. Взводный заметно волновался, а добровольцы с привычным доверием к нему ждали, что он скажет.

— Третий взвод, могем?

Наверное, в ту минуту ничто не прозвучало бы так уместно, как этот забавный вопрос, от которого предстоящее десантникам испытание превращалось в одну из повседневных трудностей.

— Могем, товарищ младший лейтенант!

В полукилометре от них — еще аэростат. Там первый взвод и где-то — Саша. Может быть, это его парашют ромашкой раскрылся в небе. Парашютистов Женька видел и до войны. Каждое лето восемнадцатого августа покровцы высыпали на замоскворецкий луг. Здесь сходилась вся поющая и пляшущая округа, а Женьку больше всего привлекали планеры. То было время особого преклонения перед полетами в небо, и летчики с парашютистами представлялись ему чуть ли не сказочными людьми. Теперь, конечно, он не так наивен, как прежде, но чувство восхищения человеком, побывавшим среди облаков, у него сохранилось. А вскоре он сам поднимется в небо — не на самолете, правда, а в кабине аэростата, но, в общем, какая разница?

— Крылов, Грачев, Ляликов, Малинин — в кабину!

Вот оно, незнакомое до сих пор ощущение! Земля убегала из-под ног, дно кабины подталкивало Женьку вверх. С высоты земля выглядела еще красивее. Будто свежевымытая, она открывалась взгляду огромным разноцветным ковром — множеством полос, линий, оттенков, темно-зелеными массивами лесов. Воздух чист, горизонт отодвинулся далеко-далеко и потонул в нежно-синей дымке. В глубине этого пространства, над зеленью лесов и полей, блестящими точками застыли аэростаты. Там тоже были товарищи. На подмосковной земле и в подмосковном небе одним дыханием жил целый авиадесантный корпус, маленькой частицей которого был тре

— Вжважодестьсот, — сообщил инструктор. — Пошли.

Кабину плавно раскачивало, и Женьке хотелось обеими руками вцепиться в борт, а именно этого нельзя было делать. Волна страха поднималась, но уже срабатывал незримый тормоз, будто кто-то другой вне Женьки Крылова напомнил ему: «Один шаг, и все будет позади!..» Женька шагнул. Динамический удар встряхнул его, выровнял, над головой красиво опрокинулась вверх дном матовая чаша парашюта, а в небе уже звенели голоса:

— Ого-гоо-ооо… Э-эей!..