Чтение онлайн

Ребята писали письма, складывали треугольником, бросали в почтовый ящик.

— Прогуляемся? — предложил Малинин, тоже относивший письмо. Тихий и застенчивый, Малинин был малозаметен во взводе. Дружил он с Грачевым. Колкий и прямой, Грачев мог оттолкнуть от себя всякого, кто его не знал, а Малинин доверчиво тянулся к нему, потому что Грачев был сильный, смелый и добрый парень. Оба они нуждались друг в друге — Грачев, воспитанный в детдоме, и Малинин, выросший вдвоем с матерью. Рядом с Грачевым Малинин держался непринужденно, а Грачев под влиянием Малинина становился мягче.

Крылов и Малинин повернули за линию палаток.

— Ты боишься? — спросил Малинин.

— Не знаю. Тревожно как-то и любопытно.

— А я боюсь, — признался Малинин. — В Волоколамске я видел убитого, у сарая. Молодой. Вот здесь, на лбу, дыра… Кровь темная, пальцы синие, скрюченные, и между ними навоз…

Женька призвал на помощь всю свою волю, чтобы отмахнуться от страшного образа.

— Брось об этом. Не всех же убивают…

— Я понимаю… Ты не подумай… Просто не могу забыть, особенно теперь.

Конечно, такое забыть трудно, но и вспоминать незачем. И разговор тут не поможет. Здесь никто никому не поможет, а только каждый себе, каждый — против себя. И не считать себя одиночкой, не думать о себе…

— Пойдем, Коля, в лагерь. Пора.

На последнее построение выходили не спеша. Прощались с палаткой.

— А хорошо мы здесь жили, ребята.

— Не вешать носа, пехота!

— Интересно, кому мое место достанется?

— Такому же сопливому, как и ты.

— Цыц, паршивец!

— Закурим в последний раз…

Через четверть часа лагерь опустел. Трое оставшихся в нем красноармейцев проводили взглядом последнюю колонну бывших десантников и, подавленные тишиной и одиночеством, сразу же поселившимися в лесу, опустились на траву. Товарищи уходили от них в неведомое, уходили навсегда, а они остались здесь. На счастье ли, на несчастье?

Худощавый восемнадцатилетний парень встал, растер сапогом догорающий окурок:

— Давайте подметать…

К городу батальон подходил сомкнутой колонной.

Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой С фашистской силой темною, С проклятою ордой!..

Припев не совсем соответствовал ритму идущего строя, но сейчас никакая другая песня не могла бы выразить дух бывшего десантного батальона и его расставание с Раменским. Вдоль дороги стояли женщины, сбоку бежали возбужденные мальчишки.

Пусть ярость благородная Вскипает, как волна, Идет война народная, Священная война!.

Идет священная война, и Женька Крылов становился одним из миллионов бойцов. Чувство слитности с батальоном, с Раменским, с Подмосковьем наполняло его гордостью. «Не плачь, мать, — мысленно говорил он женщине, прикладывавшей к глазам фартук, — мы идем, мать, мы идем! Эшелон ждал красноармейцев. В вечерних сумерках закончилась посадка, утихла суматоха с распределением мест.

— По вагона-ам!

«Прощай, Раменское, а ведь мы действительно хорошо жили здесь…» — подумал Женька, и перед его взором промелькнули волнующие образы: крутой берег Москвы-реки, дорога, весело бегущая к лесу, опушка, на которой отдыхал взвод, лагерь, прыжки с парашютом, неторопливые беседы в палатке… Возвратится когда-нибудь все это, или оно тоже неповторимо, как детство?

Вагон сдвинулся с места, застучали колеса. Все быстрее, быстрее, на юг, к Покровке. «Нет, каждый миг жизни неповторим — даже вот эти телеграфные столбы неодинаковы…»

Заканчивался важный этап в его жизни. Женька Крылов был уже на пороге следующего, неведомого пока и еще более важного. Что ждет его за порогом, он не знал. Но что бы там ни было, сейчас ему легче, чем в начале марта, когда он и Саша уходили добровольцами в армию. Рядом с ним товарищи, они не оставят его в беде, как и он не оставит их. Все они нерасторжимы и в радости, и в тревоге. Плечом к плечу с ними он и войдет в новую жизнь…

Понемногу ребята улеглись, смолкли разговоры. Один Женька не отходил от двери. Скоро Покровка, он не хотел упустить миг свидания с ней.

Покровка проплыла мимо лабиринтом посеребренных луною улиц. Эшелон даже не замедлил ход. Паровоз засвистел, Женька высунулся из двери, ощутив сладковато-прелый вкус угольной пыли. Кроме дежурного железнодорожника, на перроне никого не было. Спала ли сейчас мать или внезапно проснулась, почувствовав, что сын рядом?

В душе у него опять шевельнулось чувство вины перед матерью: он ушел от нее, даже не сказав ей правды, не признавшись, что уходил добровольцем…

Вагон уже катился по высокой насыпи к мосту через Оку. Сюда, на окские пляжи, он бегал купаться…

Покровка взволновала его не больше, чем мимолетное воспоминание. Он уже не принадлежал ей. Теперь спать. Он попытался найти свободное место, но его не было. Бурлак храпел, с ним мощно соперничал Грачев. Женька сунул руку между Ляликовым и Грачевым, раздвинул их, втиснулся между их теплыми телами. Грачев пробормотал что-то невнятное и захрапел опять. Товарищи были теперь для Женьки Крылова и семьей, и домом.

Вагон покачивался, дребезжал чей-то котелок, требовательно свистел паровоз, но Женька ничего больше не слышал.

Днем красноармейцы покуривали у дверей, разглядывали бегущие мимо пейзажи. Женька Крылов еще не уезжал так далеко от дома и не видел, как велика земля.

Миновали Рязань, Ряжск. В Мичуринске задержались на несколько часов. Дорогу до Мичуринска Женька воспринимал как путешественник, впервые попавший в незнакомый мир. Ничто здесь не напоминало о войне. По улицам бегали мальчишки, на перронах ожидали пассажиры, на привокзальных базарчиках торговали фруктами, сметаной, яйцами и молоком, в степи еще золотилась пшеница. Степь… Раньше Женька представлял ее себе только по книгам, а теперь она расстилалась перед ним от горизонта до горизонта, неровная, травянистая, с редкими перелесками, с темно-зелеными пятнами сел. Сестренке бы рассказать…

Из Мичуринска эшелон повернул в Грязи. Этот город ожидали с волнением: отсюда вели два пути — один на Воронеж, другой на Сталинград. Там и там фронт. Поезд устремился на юго-восток — значит, батальон ехал к Сталинграду. Там сейчас происходили главные события. Именно туда направлялся бывший авиадесантный корпус, сформированный из добровольцев.

Начались воздушные тревоги. Поезд резко тормозил, красноармейцы высыпали в степь по обе стороны железнодорожного полотна, на местах оставались одни пулеметчики.