Чтение онлайн

кузнечики, порхали пёстрые бабочки, где-то мычали коровы. Он шёл туда, где его ждала ОНА. Она стояла там, далеко, на краю поля, и махала ему рукой. Её изящный силуэт немного расплывался в туманной дымке марева, но Гаутама точно знал, что это именно она. Он подумал о том, что он ей скажет, когда они, наконец, встретятся. Какие слова он произнесёт, когда дотронется до неё. «Я ей скажу, здравствуй, любимая. Или нет. Лучше – здравствуй, солнышко. Нет. Лучше – здравствуй, радость моя.» Он шёл, раздвигая высокие хлебные стебли, и силуэт становился всё ближе и всё яснее. И вот уже можно было различить неброское её одеяние, её скромное платье. И вот уже можно было увидеть её лицо. Да, несомненно, это была она – Мона Лиза со своей загадочной улыбкой на устах. Она улыбалась ЕМУ. И этого было достаточно, чтобы стать счастливым. Потому что когда человек счастлив, он бессмертен. Она улыбалась ему, и у Гаутамы перехватило дыхание. Но он всё-таки нашёл в себе силы сказать: «Здравствуй, любимая, здравствуй, солнышко, здравствуй, радость моя» и протянул к ней руку.

Она улыбнулась ему во весь рот. И свет померк. Так как Гаутама с ужасом увидел, что половина зубов у неё отсутствует, а остальные – гнилые и чёрные. И изо рта на него повеяло жуткой смесью лука и перегара. А волосы у неё стали сальные и нечёсаные. Да и не Мона Лиза была это вовсе, а содержатель притона Оззик во всей своей красе, и что-то он ему кричал прямо в левое ухо.

«Господин! Господин!» – орал Оззик и тряс своими шершавыми кривыми пальцами Гаутаму за плечо. Гаутама поднял тяжёлые веки, увидел прыщавую морду Оззика, сказал ему со злостью: «Я же говорил тебе, каналья, чтобы ты не тревожил меня до рассвета». Оззик, весь съёжившись от вины и подобострастно сгорбившись, пытался оправдаться: «Да я бы ни за что, это всё они. Требуют вас, дерутся, чуть глаз мне не выбили. Я и так, и

эдак, а они – подай им вас живого или мёртвого, и всё тут». «Кто посмел?» – уже чисто машинально произнёс Гаутама, рывком поднялся с кушетки, стряхнул с камзола обслюнявленный окурок сигары и пепел, украдкой вынул динамики из ушей и ещё

мутными глазами уставился на Оззика. «Не назвались, какое-то срочное дело у них к вам. Сказали, если не разбужу вас, то разнесут моё заведение к чёртовой матери. Напористые такие. Всё норовили саблей меня проткнуть. А я что, я – законопослушный гражданин. Подати плачу исправно. Святую Церковь уважаю. От меня же вреда никакого», – ответствовал тот.

Собираясь с мыслями, Гаутама размял затёкшую правую руку, нахлобучил на голову шляпу с пером, сунул Оззику серебряную монету и спустился на первый этаж. «Кто это может быть?» – думал он, широко ступая по видавшей виды ковровой дорожке. Он подошёл к входной двери, отодвинул ржавый засов, в одну руку взял пошарпанный канделябр, освещающий прихожую, в другую – кинжал, ногой распахнул дверь и высунул голову наружу.

На улице было темно – хоть глаз выколи. Однако высокую фигуру в белом, стоящую у подножия крыльца, невозможно было не заметить. Гаутама спустился по ступенькам вниз и спросил:

– Чего надо?

– Убери нож, Алекс. Шварц в беде.

В высокой фигуре, освещённой колеблемым светом, Гаутама узнал Рокфильда. Лицо Изи было печально, он, не мигая, смотрел на Алекса, и было в его взгляде что-то погребальное, несмотря на пышный парик, массивные золотые украшения и сверкающую

камешками саблю.

– Как – в беде? – Гаутама усиленно соображал, где это они прокололись, одновременно

понимая, что дело совсем плохо, если Рокфильд, нарушая все правила конспирации, был вынужден сюда прийти.

– Он в Счастливой Башне. И через пару часов на Ратушной площади состоится казнь, – Изя говорил бесцветным голосом, словно про ерунду какую-то рассказывал, а не про

первостепенной важности событие. Однако такой уж он был по природе своей – Израэль Рокфильд, в прошлом один из самых богатых людей на земле, да и сейчас не бедствующий. – Его взяли утром. Я поздно узнал. Ничего не смог сделать. Я и денег давал, и подключил все свои связи. Но Его Преосвятейшество вцепился в Ролло мёртвой хваткой. Ты же в курсе, какая награда была обещана за голову Шварца. Теперь единственная возможность спасти его – это отбить его у них во время экзекуции. Придётся раскрыть карты, но другого выхода я просто не вижу. Нужно действовать быстро и решительно. У нас нет времени на тщательную подготовку. Поэтому с Центром связываться не будем, а будем импровизировать. Я всё беру на себя. А тебе придётся прикрыть меня, Алекс.

– Хорошо, – сухо сказал Гаутама и сразу же представил, как всё это будет выглядеть – двое против пятидесяти, а то и восьмидесяти человек. На первую прикидку затея была

безнадёжная. Смертельная была затея.

– Сейчас девять. У нас ещё есть полтора часа. Бери побольше оружия. Встретимся на площади. Всё, я пошёл.

Рокфильд собрался уходить, и уже почти повернулся спиной к Гаутаме, но тут вдруг остановился и произнёс напоследок с необычайно тёплой интонацией в голосе:

– Не робей, дружище. Справимся. Отобьёмся. Первый раз, что ли?

И только потом окончательно растворился в кромешной темноте…

До обители Алекса было два квартала и пятнадцать минут пешего хода днём, но в потёмках этот путь существенно удлинился. «Конечно, не в первый раз нам предстоит участвовать в стычке, но подобных ситуаций в моей практике не было, – размышлял Гаутама, с некоторым отвращением двигаясь по узкой улочке, кишащей крысами и бездомными собаками. И те, и другие могли в любой момент вцепиться ему в ноги. Поэтому Алексу постоянно приходилось размахивать канделябром, чтобы расчистить себе дорогу огнём. – Говорил же Шварцу, надо делать ноги. Эти чёртовы папские легавые обложили его, как волка. Нужно было вывозить его срочно на «вертушке», а не прятать по

тайным схронам. Доигрались. Это я виноват. Не настоял. Поддался уговорам Арчи. Никогда себе этого не прощу. А теперь попробуй реши проблему. Три года тому назад мне пришлось биться с пятью королевскими стражниками – я тогда месяц зализывал раны; в прошлом году еле уцелел, когда мы с Арчи схватились с дюжиной контрабандистов, случайно нашедших наш засекреченный склад, но двое против полсотни да ещё при огромном стечении народа… Правда, Изя почти неуязвим, но если навалятся, то и его прикончить могут… Хотя почему двое; если посчастливится, Арчи тоже подключится, – Алекс наткнулся на кучу зловонных отбросов, перегородившую путь домой, пнул её что было силы туфлёй. Из-под груды смердящего хлама раздался

недовольный крик, и в выхваченном из мрака пятне света показалась недовольная заспанная харя нищего, проклинающего и Папу, и короля, и божью матерь, и самого господа бога. – Не хватало ещё, чтобы этот урод мне в спину нож запустил или

булыжник в голову.»

Алекс отпихнул бомжа, смачно матюгнулся и со всех ног бросился бежать…

Гаутама жил один, слуг не держал из принципа, хотя это обстоятельство и вызывало лишние подозрения у сограждан. Первое, что он сделал, когда добрался, наконец, до собственной берлоги, – покормил кота Рыжего, который, как только Алекс вошёл в дом и зажёг свечи, стал мяукать и тереться о ноги хозяина. Гаутама достал из погреба глиняный кувшин с молоком, налил своему четвероногому приятелю полную миску и, наблюдая, как тот жадно принялся лакать, вслух сказал: «Пей, пей, красавчик. Не скоро теперь тебе выпадет такая удача», а про себя подумал: «Кто мог выдать Шварца? О том, где он находился, знал только я и Изя. Может, какая-нибудь сволочь следила за нами?»

Сам он не ел. Не было смысла. С полным желудком идти выручать Арчи было просто глупо. Да и не о еде нужно было беспокоиться, а о том, как спасти Ролло, да и самому при этом постараться остаться целым. Погибать чертовски не хотелось. Гаутама раскидал картины, горой сваленные в углу, надавил на неприметную для посторонних глаз кнопку, открыл потайную дверцу в стене и стал вытаскивать спрятанное. Он достал всё, что было: бронежилет, два электрических пистолета, четыре газовые гранаты. Бронежилет он одел под камзол, под шляпу с пером – маленькую каску, пистолеты заткнул за поясной ремень, гранаты и запасные обоймы-аккумуляторы рассовал по карманам. Посмотрел на себя в зеркало – собственным видом остался доволен. Потом он снял модные, с позолоченными пряжками туфли, переобулся в специально предназначенные для таких «тёмных» дел армейские ботинки.