Чтение онлайн

Белая паутина медленно плыла в воздухе. Потом поднялись ветры. Целыми дня-ми волновались, трепетали желтые листья деревьев, падали на землю с сухим шуршаньем. Редели сады и леса, обнажая сухожилия веток и птичьи гнезда, прежде невидимые. В воздухе носились приторно-сладкие запахи увядания.

Завод разместился в тесных корпусах мебельной фабрики. Сборщики фюзеляжей оказались вместе со столярами, монтажники — с эмалитчиками.

Не было возможности соблюдать температурные режимы для склейки деревянных деталей. Технологи растерянно пожимали плечами: все перемешалось, спуталось, о какой тут технологии речь вести!

Все коридоры и проходы заполнили станками, прессами и верстаками. Маленькие кладовые цехов завалили готовыми деталями.

И вот над всем этим ералашем уже призывно белели стройные рядв1 букв на красных полотнищах, развешанных по цехам: «Быстрее дадим фронту самолеты!»

Мишин и Гусев ежедневно ездили в Обком партии, в горсовет, хлопоча о жилище для рабочих.

Накануне партийньне организации цехов провели собрания местных рабочих, призывая их поделиться жильем с ленинградскими товарищами.

К эшелону приходили незнакомые люди, приглашали эвакуированных рабочих к себе....

— Сорок лет в Питере прожил! — вздыхал дядя Володя. — Мальчуганом на заводе Леснера красный флаг к трубе котельной привязал, и меня городовые рукоятками револьверов били. А я кровь рубахой утирал и плакал... от счастья плакал, что вся Выборгская сторона узнает, как Володьк'а Шикин красный флаг поднял. Ленина сколько раз слушал, с Сергеем Мироновичем за ручку здоровался! — Глаза дядя Володи темнеют. Он сжимает кулаки и тихо, одними губами говорит:

— Врешь, Гитлер! Ленинград выстоит, он из крепкого камня сложен!...

Старая работница-татарка, маленькая, с иссеченным морщинами лицом, постояв в раздумье, сказала дяде Володе:

— Аида, бабай. Мой дом близко.

Дядя Володя встал.

— Только, может, ее бы выбрала — с детишками.

— Нет, ты айда. Больной ты. Мой дом теплый.

Очень!

— Приглянулся ты ей, — засмеялся Петр Ипатьевич. — Ну, иди, не отказывайся, коли пирога дают.

Дядя Володя, кряхтя, взвалил на плечо деревянный сундучок.

— А где твоя апа?—спросила женщина.

— Не пойму я, — растерянно оглядевшись, сказал дядя Володя.

— Вот такая, — показала она на Марфу Ивановну.

Дядя Володя понял. Низко опустил голову.

— Один я, — ответил он глухо.

— Аи, аи, плохо твое дело. Очень! Давай помогу,— сказала она, снимая с его плеча сундучок.

В сторонке от всех непринужденно беседуют токарь Сергей Архипович Луговой и старик-татарин,

круглолицый, крепкий, с чуть раскосыми, умными глазами.

— Ну, у вас здесь и места! — восклицает Луговой.— Богатые, волжские. Леса, леса без конца и краю, в полях цветов — глазам больно. И уж верно ягод, грибов, дичи! Вот где охота!

Худое лицо Лугового освещено восторгом.

— Оч-чень много, — не без гордости подтверждает старик. — В лес иди — ягод кушай, гриб кушайсколько хочешь кушай. Уток стреляй.

— А главное — тишина! — говорит Луговой.

— Зачем тишина! У нас много работ. Заводов много, фабрик много, тракторов много.

— Я не об этом. Не стреляют, не бомбят, фашисты не летают. Вот я о чем.

— Фашист — шайтан. Его бить надо. День и ночь бить надо. Два моих сына — Сабир и Анас под Москвой дерутся. Вот как!

— Молодцы!—смеется Луговой. — В отца пошли верно, а?

Старик ласково трогает Лугового за плечо:

— Слушай-ка. Веселый ты! Ходи ко мне жить. Ты — охотник, я — охотник. В;месте лес ходить будем.

— Спасибо, родной.

Луговой встал, взвалил на спину рюкзак.

— Пошли, я пассажир легкий. Сам — с вершок да на горбу мешок... Жена вот у меня еще.

Бакшановых взял к себе сборщик Лунин-Кокарев. Он перебрался со своей семьей во вторую комнату, а первую, столовую, где спала старуха-мать, отдал Петру Ипатьевичу.

В комнате было не топлено, и Марфа Ивановна, не раздеваясь, сидела на чемодане, прижав к себе детей — десятилетнюю Наташу и семимесячную Наденьку.

Глебушка сидел поодаль, насупленно молчал.

За стеной слышался злой и горячий шопот.

Временами шопот переходил в громкий -говор. Марфа Ивановна поняла, что там бранились. Лунин-Кокарев говорил отрывочными, короткими фразами. Ему отвечал требовательный и резкий голос старухи. Когда страсти разгорались, примешивался еще один голос — плачущий, девичий.

Старуха сидела за шитьем. Ее узловатые темные пальцы быстро работали иголкой. Плакала Наденька. Голос у нее был хриплый, простуженный. «Что за мать такая? Не может (успокоить! — злилась старуха. — И зятек... хорош! Меня не спросясь, пустил чужих. А дом-то мой. Сорок лет здесь живу. Ишь, распорядитель какой!»

Старуха резко поднялась и, войдя в соседнюю комнату, грубовато взяла у Марфы Ивановны ребенка. Она стала ходить по комнате, раскачивая Наденьку на руках и мягким, изменившимся голосом успокаивая ее. Ребенок умолк. В глазах старухи появилось выражение торжествующего превосходства.

Марфа Ивановна вскоре услышала, как на кухне тонко запел самовар. Потом девушка принесла дров, затопила печь.

— Раздевайтесь. Скоро будет тепло, — сказала она.

— Спасибо, — ответила Марфа Ивановна и вдруг расплакалась— громко, с облегчением.

На заводе круглые сутки хлопают восемь проходных дверей. Круглые сутки здесь людской говор, смех, топот сотен ног.

Гудят моторы, визжат дисковые пилы, высоко и тонко перекликаются электродрели.

Первые взялись за восстановление завода столяры. В других цехах еще чесали затылки, приглядывались да примеривались, озадаченные необычными условиями, а здесь уже склеивали лонжероны, делали нервюры, собирали боковины.

Быстров, назначенный начальником цеха, ночевал на -заводе, наблюдая за сборкой первых комплектов крыльев. Среди верстаков, стремянок и прессов уже вылупливался фюзеляж — первое подобие самолета.

Мишин собрал начальников цехов и отделов на совещание.

— Государственный Комитет Обороны установил дату начала выпуска самолетов нашим заводом. — Он обвел всех настороженным взглядом, будто хотел узнать, от кого можно ждать^ возражений. — Эта дата — седьмое ноября.

По лицам людей прошла тень. Солнцев зябко повел плечами.